Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Мне кажется, я дал вам слишком много власти в моем доме, — произнёс я.

— Вы мне её не давали. Я сама её отобрала! — дерзко парировала маркиза. — Так-то не приписывайте себе эту заслугу!

Глава 88

Я развернулась и вышла из детской, не сказав ни слова.

Не хлопнула дверью, не бросила в его спину очередную колкость. Просто ушла, оставив позади генерала, плюшевого медведя, которого лакей уже бесцеремонно снимал с комода, и мою очередную, такую нелепую победу, обернувшуюся поражением.

Коридор поглотил звук моих шагов. Высокие своды давили, а сам воздух, казалось, пропах драконьим упрямством. Я шла быстро, почти не чувствуя пола под ногами, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони.

В своей комнате я закрыла за собой тяжелую дубовую дверь и прислонилась к ней спиной. Только тогда позволила себе выдохнуть. Глубоко, до дрожи в ребрах.

Мой взгляд упал на бархатное кресло у окна. Там сидела кукла. Та самая, которую я купила в лавке. Фарфоровое лицо с нарисованными ресницами, светлые льняные локоны, крошечное белое платье с кружевным воротничком.

Я подошла и взяла её на руки. Ткань была мягкой, дорогой. Пальцы сами собой поправили выбившийся из прически кукольный локон.

— Пойдём, — тихо сказала я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Мне кажется... ты бы ей понравилась.

Кладбище встретило меня сырым, пронизывающим ветром. Небо затянуло свинцовыми тучами, где-то вдали, за верхушками старых вязов, глухо и лениво прокатился гром. Воздух пах мокрой листвой, прелой землей и сыростью.

Я медленно подошла к белому мраморному надгробию. И замерла.

На холодной плите уже лежали цветы. Свежие, крупные белые лилии. Их лепестки всё ещё хранили утреннюю прохладу, стебли были аккуратно подрезаны и уложены с почти пугающей геометрической точностью.

Не служанка. Не случайный посетитель, решивший почтить память покойной хозяйки.

Я посмотрела на эти безупречные цветы, и внутри всё медленно, тяжело опустилось. Он. Он приходил сюда. Сегодня. Перед тем, как войти в дом.

Я медленно, чувствуя, как колени ноют от сырости, опустилась на влажную землю. Поставила куклу у подножия памятника. Осторожно поправила ей платьице, расправила крошечные складочки на юбке. Точно так же я когда-то поправляла платье своей маленькой дочери, перед тем как уложить её спать.

— Посмотри... — голос прозвучал хрипло, едва слышно над шумом ветра. — Я ведь знала, что она тебе понравится…

Я провела пальцами по фарфоровым волосам куклы.

— Ты всегда любила кукол. Помнишь ту голубую, с фарфоровыми глазами? Ты ведь даже спать с ней ложилась... Каждый вечер. А потом долго искала её по всему дому и плакала до икоты, если горничная забывала принести её в спальню.

Я невольно улыбнулась. Криво, сквозь подступающие, жгучие слёзы.

— Она немного похожа на ту. Только красивее. Мне кажется... тебе бы она понравилась.

Улыбка медленно сползла с моего лица. Я подняла взгляд на имя, высеченное в камне. Буквы казались чужими, неживыми.

— Я до сих пор не понимаю... — прошептала я, и каждое слово царапало гортань. — Что же между нами произошло? Когда ты перестала рассказывать мне всё, что было у тебя на сердце? Когда перестала прибегать ко мне по любому пустяку? Когда перестала называть меня мамочкой... и стала писать в письмах: «Уважаемая матушка»?

Слёзы покатились по щекам, горячие и солёные, стекая под подбородок.

— Я всё время искала ошибку. Может быть... что-то сказала не так. Что-то сделала. Чем-то тебя обидела. Но так и не нашла.

Я покачала головой, чувствуя, как ветер треплет волосы, выбившиеся из-под шляпки.

— Если я действительно сделала тебе больно каким-нибудь неосторожным словом... Почему ты не сказала? Почему? Я бы всё исправила. Всё. Ты бы только попросила...

Я прижала ладонь к мрамору. Камень был ледяным, мертвым, он забирал тепло из моей кожи, но я не убирала руку.

— А теперь... теперь поздно. И это «поздно» останется со мной до самой смерти.

Я закрыла глаза. Боль уже не жгла так остро, как в первые дни. Она стала частью меня, вросла в кости, стала такой же привычной и необходимой, как дыхание.

— Но я обещаю тебе... — выдохнула я в сырой воздух. — Он никогда не будет один. Пока я жива.

За спиной тихо, ритмично захрустел гравий.

Я вздрогнула, резко обернулась.

В нескольких шагах стоял генерал. Он остановился далеко, словно специально оставил между нами это невидимое расстояние. В руках он держал мою тёмную шерстяную шаль. Я машинально коснулась плеч — действительно, выходя, я забыла её в комнате.

Он не смотрел на куклу. Не смотрел на моё заплаканное, распухшее лицо. Будто ничего не слышал. Будто только что вышел из дома.

— Вы забыли шаль, — произнёс он. Голос был низким, без привычной стали и командных ноток.

Я устало выдохнула, кутаясь в предложенную ткань. Шаль пахла его домом, табаком и чем-то неуловимо древесным.

— Вы преследуете меня? — с ноткой раздражения спросила я.

— Нет.

— Тогда почему вы здесь? — спросила я, чувствуя, что шаль почти не греет.

Он перевёл взгляд на белый мрамор. И очень спокойно, почти буднично ответил:

— Я прихожу к жене каждый день.

От этих слов внутри что-то болезненно, судорожно дрогнуло. Я отвернулась, не в силах выдержать тяжесть его тона.

— Я могу хоть где-нибудь побыть одна? — произнесла я, не скрывая раздражения.

Он ничего не ответил. Потом шагнул к могиле. Достал из внутреннего кармана мундира брошку. Аккуратно, с почти пугающей бережностью, положил ее рядом с лилиями. Поправил один слегка съехавший цветок, его пальцы в тонких чёрных перчатках скользнули по лепесткам.

— Доброе утро, Лотесса, — тихо произнёс он.

Не мне. Ей.

Я больше не могла здесь оставаться. Развернулась и быстро пошла обратно к дому. Не оборачиваясь. Не желая видеть то, что происходило за моей спиной. Лишь один вопрос бился в висках, отдаваясь глухим эхом: если он так любил мою дочь... то почему он позволил ей умереть?

Уже возле крыльца я заметила темную карету. У нас что? Гости?

Едва я переступила порог дома, как навстречу мне почти бегом вышел Грейвс. Для человека, который всегда двигался с безупречной, ледяной степенностью, он выглядел необычайно взволнованным. Его фрак был расстёгнут на одну пуговицу, а на лбу блестели капли пота.

— Маркиза... — он почтительно, но торопливо