Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Потому что здесь живёт ребёнок, — пожала плечами эта невозможная женщина и улыбнулась.

“Я тебя ненавижу…” — пронеслось в голове, но в этих словах не было ярости. Было что-то другое.

— Здесь живёт мой сын, — произнёс я, делая шаг вперёд. — Будущий офицер. Наследник рода Моравиа.

— Именно, — кивнула она, не дрогнув под моим взглядом. — Но пока что он будущий любитель грызть погремушки. Погремушки я взяла с запасом.

Грейвс за моей спиной кашлянул. Очень выразительно, пряча лицо в воротник. Предатель.

— Мужчина должен с детства привыкать к дисциплине, — сказал я, и слова прозвучали твёрдо, как приказ. — К порядку. К тому, что война не прощает хаоса.

Маркиза медленно оглядела комнату. Её взгляд скользнул по медведю, по паровозу, по змею, а потом вернулся ко мне. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. Это взбесило меня мгновенно.

— Вы серьёзно? — спросила она тихо.

— Абсолютно, — отрезал я.

“Капризная девчонка! Вроде бы взрослая женщина, но ведёт себя как капризная девочка!” — пронеслось в голове.

Она вдруг отвернулась и подошла к лошадке-качалке, стоявшей у окна. Тёмное дерево, изогнутые полозья. Она положила руку на деревянную гриву и качнула её.

Лошадка тихо скрипнула. Звук был тёплым, живым, совершенно чужим в этом доме.

— Сколько вам было лет, генерал, когда вы впервые сели на лошадь? — спросила она, не глядя на меня.

Я нахмурился. Вопрос был нелепым.

— Не помню.

— А я помню, когда ваша будущая жена взяла первый урок верховой езды, — она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголком рта, и от этой улыбки у меня внутри что-то неприятно ёкнуло. — Лотессе было два года, когда я впервые посадила её на пони.

Я замер. Имя жены, произнесённое в этой комнате, упало на пол, как тяжёлый камень.

— Она визжала от счастья, — продолжила маркиза, проводя пальцами по деревянной гриве. — Смеялась так, что у неё икота начиналась. Дети должны сначала смеяться, Лагерт. И только потом учиться воевать.

Я не ответил. Не мог. Я посмотрел на колыбель. Малыш спокойно спал, укрытый белым одеялом. Ни медведь, ни поезд, ни этот нелепый воздушный змей не разбудили его. Он всё так же мирно сопел, даже не подозревая, что за него только что велась битва за его будущее.

Джесса, которая до этого момента старательно делала вид, что она мебель, неожиданно подала голос.

— Если позволите, ваша светлость... — начала она, вытирая руки о передник.

Я перевёл на неё тяжёлый взгляд.

— Моему старшему тоже покупали деревянную саблю, — сказала она просто, глядя мне прямо в глаза. — Он три дня колотил ею соседских кур. Потом бросил в углу. И всё равно вырос кузнецом. Здоровенным, сильным парнем. Детям нужно чем-то играть!

Грейвс едва слышно хмыкнул. Я медленно обернулся, и дворецкий тут же принял вид статуи.

Я снова обвёл комнату взглядом. Стало слишком шумно. Слишком ярко. Слишком... живо. И именно это почему-то раздражало сильнее всего. Раздражало до скрежета зубов.

Потому что ещё утром эта комната выглядела так, как, по моему убеждению, и должна выглядеть детская будущего генерала. Безопасной. Подконтрольной. Строгой.

А не весь этот балаган!

— Игрушки в кладовку! — приказал я, видя, как вспыхивают глаза маркизы. — Все. До единой. Выдавать по одной. За хорошее поведение.

— Не смейте! — на повышенных тонах произнесла маркиза.

— Это приказ! — перебил ее я.

Слуги сначала не шевельнулись, но как только услышали слово “приказ”, засуетились вокруг, собирая игрушки с пола. Я был непреклонен.

— Вы знаете, что вы самый бессердечный из всех бессердечных сухарей? — произнесла маркиза, глядя на меня. — И если бы я знала, какой вы на самом деле, то выдала бы дочь за графа Лоустера! А вы просто… просто…

Она смотрела на меня, полыхая от гнева. Я смотрел на нее.

— Лишаете ребенка детства! — выкрикнула она.

— Игрушки не воспитывают характер! — произнёс я.

Мой голос прозвучал слишком резко, разрывая тишину детской, и я тут же почувствовал, как воздух в комнате нагрелся на несколько градусов. Это была моя природа, которая всегда реагировала на раздражение раньше, чем разум успевал наложить на неё печать контроля.

— Ну так дайте ему сразу саблю в руку! И пусть конь топчется по ковру! — кричала она, пока няня баюкала ребенка, унося в смежную комнату и прикрывая дверь. — А вместо сказок читайте учебники по тактике и стратегии!

Маркиза сделала шаг ко мне.

Всего один. Но пространство между нами мгновенно сжалось, и мне показалось, будто на меня наступает целая армия. От неё пахло лавандой, горьким лекарством и тем неуловимым ароматом фиалки, который всегда сопровождал её появление в моём доме.

Проклятье... Когда я вообще успел запомнить её духи?

— Тогда ответьте мне, генерал... — Она посмотрела прямо мне в глаза, и в её взгляде не было ни капли страха, который я привык вызывать у своих подчинённых. — Каким вы хотите видеть своего сына?

— Сильным, — ответил я автоматически. Это слово было вбито в меня с детства, выжжено на подкорке.

— Нет. — Она покачала головой, и тёмные пряди волос скользнули по её плечу. — Это слишком просто.

В комнате повисла пауза. Я сжал челюсти так, что заныли скулы, чувствуя, как под кожей на шее начинают зудеть чешуйки, реагируя на моё внутреннее напряжение.

— Каким? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос оставался ровным.

— Человеком, который способен защитить свою семью.

Я медленно выдохнул, и горячий воздух обжёг ноздри. В этом ответе не было ничего нового. Это была клятва, которую я дал себе в тот день.

— Замечательно, — она кивнула, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, печальной улыбке. — А теперь ответьте ещё на один вопрос.

Я молчал, ожидая подвоха. Её вопросы всегда были ловушками, расставленными с пугающей точностью.

— Кого он будет защищать, если вы с самого детства научите его, что радость — слабость?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и невыносимый.

В комнате стало тихо. Даже лакеи, которые до этого момента тихо перекладывали деревянные кубики, застыли, боясь пошевелиться. Я слышал только собственное сердцебиение — слишком громкое, слишком тяжёлое для человеческого уха.

— Вы хотите вырастить генерала, — продолжила маркиза уже спокойнее. В её голосе не было насмешки, только тихая, разрушительная жалость,