Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Я недоверчиво посмотрела на него. В полумраке коридора его лицо казалось резче, тени под глазами глубже.

— Погодите! Погодите! Дайте-ка мне на секунду опомниться…, — я сделала вид, словно пытаюсь отдышаться. И вместо веера стала размахивать рукой. — Вы сейчас... спрашиваете моего мнения?

— Да, — произнес генерал, словно не замечая моих приподнятых от удивления бровей.

Я ещё несколько секунд молчала, пытаясь найти подвох. Проверку. Ловушку, в которую он заманивает меня, чтобы потом снова назвать истеричкой или безумной бабушкой. Но в его позе не было напряжения. Он действительно ждал ответа.

— Да, — медленно кивнула я, чувствуя, как внутри разжимается тугой узел. — Эта кормилица мне нравится.

— Почему?

Вопрос прозвучал совершенно спокойно. Без сарказма. Без проверки. Он стоял рядом, заложив руки за спину, и смотрел на меня так, будто я была экспертом, чьё заключение могло стоить жизни.

— Потому что она не пытается казаться лучше, чем есть, — ответила я, подбирая слова. Голос звучал хрипло, устало. — Она не боится сказать, что ребёнок кричал. Не оправдывается. Не заискивает перед вами. Не играет роль идеальной кормилицы из модного журнала.

Генерал внимательно слушал. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но я видела, как он взвешивает каждое слово.

— Она говорит о детях так, как говорят женщины, которые сами растили своих детей, — продолжила я, вспоминая её большие, натруженные руки и добрые, уставшие глаза. — И... она не испугалась признаться, что однажды потеряла собственного ребёнка. Таких вещей не выдумывают. Такая боль оставляет след, который невозможно подделать.

Он едва заметно кивнул. Медленно. Утвердительно.

— Значит... останется.

Я удивлённо посмотрела на него. Свет из высокого окна падал на его профиль, высеченный из камня, но в этой неподвижности теперь не было угрозы.

— Только потому, что она понравилась мне? — переспросила я, не веря своим ушам.

Ещё вчера он считал меня угрозой для собственного сына. А теперь строил планы, опираясь на мою оценку?

— Не только, — он снова сделал несколько шагов, и я инстинктивно пошла рядом, стараясь не отставать. Спина ныла, колени гудели, но я держалась ровно. — Но и поэтому тоже.

Я не сразу нашлась, что ответить. Странное, липкое чувство разлилось в груди. Смесь облегчения и недоверия. Ещё несколько дней назад этот человек был уверен, что я опасна. Что я монстр. А теперь... спрашивал моего мнения. И учитывал его.

— Мне кажется, или вы начали мне доверять? — неожиданно для самой себя спросила я.

Слова сорвались с губ раньше, чем я успела их обдумать.

Он остановился возле высокого окна. За стеклом серело небо, сад тонул в сумерках. Некоторое время он смотрел во двор, на мокрые дорожки и чёрные силуэты деревьев. Потом спокойно ответил, не оборачиваясь:

— В вопросах, касающихся моего сына...

Он сделал короткую паузу. Я слышала, как он дышит — ровно, глубоко.

— Думаю, мне стоит внимательнее относиться к вашим словам.

Я замерла. Это не было извинением. Нет. Генерал Моравиа, вероятно, никогда не скажет «простите».

Но... для него это значило куда больше. Это было признание ошибки. Признание того, что моя интуиция, моё материнское чутьё — пусть теперь уже и бабушкино — имеет ценность.

Я вдруг вспомнила, сколько раз пыталась объяснить ему, что с ребёнком что-то не так. Как он смотрел на меня сверху вниз. Как считал мои слова истерикой. Как защищал ловкую кормилицу с рекомендациями, с фарфоровым лицом и пустыми глазами. И теперь...

Он не сказал: «Вы были правы».

Но сказал нечто гораздо важнее. В следующий раз... он меня выслушает. Не отвернётся. Не назовёт мои слова безумием.

Я опустила глаза, глядя на свои руки. Пальцы всё ещё слегка дрожали.

— Спасибо, — тихо произнесла я. Слова сами сорвались с губ, честные и незащищённые. Но я не могла позволить себе растаять. — Я прямо чувствую, как меня переполняет гордость за мою скромную персону!

Он посмотрел на меня так, будто тоже не ожидал их услышать. В его серых глазах мелькнуло что-то неуловимое — растерянность? Или просто удивление от того, что благодарность может быть такой простой.

Потом негромко произнёс:

— Благодарить пока не за что.

Мы снова пошли по коридору. Тишина между нами изменилась. Она больше не была враждебной. Она стала рабочей. Тяжёлой, но понятной.

Возле лестницы генерал остановился. Натянул вторую перчатку, тщательно расправляя тонкую чёрную кожу по пальцам. Поправил манжет, хотя тот и так сидел идеально. Я уже решила, что разговор окончен, что он уйдёт в свой кабинет, оставив меня наедине с этими странными, хрупкими переменами.

Но он вдруг сказал:

— Если заметите что-нибудь необычное...

Я невольно усмехнулась. Горько. Опыт горечи никуда не делся.

— Вы хотели сказать: если мне снова покажется?

Он посмотрел прямо мне в глаза. Очень спокойно. Без тени насмешки. Без высокомерия.

— Нет.

От этого короткого слова внутри что-то дрогнуло. Разжалось. Будто кто-то снял с моих плеч невидимый, давящий груз.

— Если заметите.

И всё. Никаких оговорок. Никаких «но». Он больше не говорил, что я ошибаюсь. Не говорил, что я слишком впечатлительная, нервная, травмированная горем женщина, которой нельзя верить.

Всего два слова.

Но именно их мне так не хватало все эти дни. Именно их мне не хватало всю жизнь, когда я пыталась защитить дочь, а меня называли чрезмерно опекающей матерью.

Я медленно кивнула. Глотая ком в горле.

— Хорошо.

Он уже сделал шаг к лестнице, собираясь спуститься вниз, в мир приказов и отчётов. И вдруг, не оборачиваясь, произнёс:

— Лекарство не забывайте принимать.

Я тяжело вздохнула, и звук получился слишком громким для этого тихого момента.

— Опять? — поморщилась я.

— Да.

— Вы невозможный человек, — пробормотала я, чувствуя, как усталость наваливается волной.

— Не спорю, — согласился он, а его губ коснулась легкая усмешка.

— Самый настоящий тиран, — проворчала я, с насмешкой глядя на его мундир.

— Возможно, — согласился он, а я увидела, что усмешка едва не превратилась в улыбку.

— Когда-нибудь я всё-таки перестану вас слушаться, — пообещала я, и в голосе прозвучала настоящая, живая злость. Не на него. На ситуацию. На свою слабость. На то, что мне приходится пить эту гадость ради права видеть внука.

Он наконец посмотрел на меня через плечо. В его глазах мелькнуло что-то едва уловимое. Почти улыбка. Тень тепла