Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Карета ждала меня у входа, и я уселась в нее с помощью лакеев.

Город уже жил своей обычной, шумной жизнью. Лавки открывались, выставляя на витрины товары. Из булочных пахло свежим хлебом, дрожжами и корицей. По мостовой грохотали экипажи, цокали копыта, кричали торговцы. Но сегодня люди смотрели не на новую, блестящую карету Моравиа.

Они смотрели на меня, выходящую из нее.

Шептались. Показывали пальцами. Я видела это краем глаза, сквозь полупрозрачную вуаль.

— Это она?

— Та самая маркиза Парс?

— Которая три дня осаждала дом Моравиа?

— Совсем с ума сошла от горя... Бедная женщина.

— А я слышала, генерал всё-таки впустил её. В дом!

— Правда? Может, помирились?

Я смотрела прямо перед собой, держа спину идеально прямой. Пусть говорят. Люди всегда говорят.

Сегодня обо мне. Завтра — о ком-нибудь другом. Их слова были как ветер — шумят, но не ломают камни. А я была камнем. Пока что.

— Добро пожаловать, сударыня!

Хозяин магазина игрушек почти выбежал мне навстречу, потирая руки. Он был полным, румяным мужчиной с добрыми глазами и фартуком, испачканным краской.

Я остановилась на пороге. И вдруг... растерялась.

Полки уходили к самому потолку, заставленные сокровищами. Деревянные лошадки на колёсиках. Плюшевые медведи с пуговичными глазами. Барабаны с яркими картинками. Оловянные солдатики в красных мундирах. Погремушки из кости и серебра. Куклы в кружевных платьях. Маленькие чайные сервизы размером с напёрсток. И … генерал в алом мундире на коне. Поразительно похожий на Лагерта.

Запах дерева, лака, ткани и пыли ударил в нос. Запах детства.

Я никогда раньше не покупала игрушки мальчику. Лотесса... любила кукол. Фарфоровых, с голубыми глазами. Я знала, какие ленты ей нравятся, какие платья она просит. Но мальчик? Что нужно мальчику, который ещё даже не умеет говорить?

— Госпожа? — хозяин стоял рядом, ожидая. — Чем могу помочь?

— Что... что обычно покупают маленьким мальчикам? — спросила я, и голос мой прозвучал неуверенно, почти по-детски.

Лавочник улыбнулся. Широко, тепло.

— Всё, сударыня. Мальчики любят всё. Главное — чтобы было прочное и интересное.

Я рассмеялась. Коротко, но искренне.

— Прекрасный ответ.

Именно так я и поступила. Через полчаса я приказала завернуть деревянную лошадку. Потом ещё одну, покрупнее. На вырост.

Потом медведя — такого большого, что он едва помещался в коробку. Потом кубики с буквами. Погремушку с серебряным звоном. Музыкальную шкатулку, играющую тихую мелодию. Солдатиков. Мяч из кожи. Книжку с картинками про животных.

Грейвс был прав. Карета оказалась большой. Просторной, мягкой, пахнущей новой кожей и полировкой. Но даже она постепенно начала заполняться. Коробки, свёртки, пакеты громоздились на сиденьях, занимали место для ног.

— Дайте, пожалуйста, еще вон ту куклу, — прошептала я, глядя на изумительной красоты куклу, сидящую на полке.

Она бы точно понравилась маленькой Лотессе. Я представляла радость в детских глазах, когда бы она рассматривала ее наряд.

— Конечно. Грейс! Сними куклу! И заверните ее леди! — приказал владелец магазина дочке.

Я заплатила за все, пока слуги носили мои покупки в карету.

Под конец я сидела, прижимая к груди огромного плюшевого медведя. Шерсть была мягкой, тёплой, живой под пальцами. Я гладила его по голове, чувствуя, как напряжение последних дней медленно, капля за каплей, уходит из тела.

И улыбалась.

Настоящей улыбкой. Не той, что для зеркала или для публики. А той, что идёт изнутри. Наверное, впервые после смерти Лотессы. Впервые за всё время, пока я была в этом доме, в этой войне, в этом горе.

Медведь смотрел на меня пуговичными глазами, и в них не было ни осуждения, ни жалости. Только молчаливое присутствие.

Я закрыла глаза на мгновение, вдыхая запах новой кареты и плюша. И подумала, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, где-то там, в будущем, есть место для радости. Даже такой маленькой. Даже такой странной.

— Домой, — сказала я тихо.

— Слушаюсь, маркиза, — отозвался кучер с переднего сиденья. И в его голосе тоже звучало что-то новое. Что-то похожее на облегчение.

Глава 86

Дом меня встретил оживлением. Слуги тут же принялись таскать покупки в детскую. Только куклу я попросила отнести в свои покои.

— Осторожнее, не поцарапайте комод! Нет, эту коробку поставьте к стене! Лошадку — к окну, чтобы свет падал!

Я стояла посреди детской и дирижировала хаосом.

Слуги носили коробки, свёртки, пакеты, и комната менялась на глазах, словно кто-то стирал с неё невидимую плесень.

Два лакея, которые ещё вчера смотрели на меня с благоговейным ужасом, теперь улыбались, перетаскивая тяжёлого плюшевого медведя через порог. Даже обычно невозмутимый Грейвс стоял в дверях, сложив руки на груди, и в уголках его рта играла тень, которую можно было бы принять за улыбку, если бы дворецкие умели улыбаться.

Комната ожила.

На белом комоде, который ещё утром напоминал алтарь в пустой часовне, теперь сидел плюшевый медведь с пуговичными глазами.

На ковре замер деревянный поезд с крошечными вагонами. Возле кресла покачивалась лошадка на изогнутых полозьях — я сама проверила, как она скользит по дереву, и звук получился тёплым, ритмичным, похожим на биение сердца. На полках, до вчерашнего дня пустых и стерильных, выстроились книги с яркими картинками. А на стене, над колыбелью, теперь висел воздушный змей с длинным хвостом из красных лент.

Я сделала несколько шагов назад, споткнувшись об коробку с кубиками, и вдруг поняла: комната дышит. В ней появился цвет. Запах. Жизнь. Больше не гостиная, не часовня. Детская.

— Какая красота, — ахнула Джесса, остановившись в дверях с охапкой чистых пелёнок. Её простые серые глаза расширились, отражая пёстрое великолепие. Она прижала пелёнки к груди, словно защищая их от этого нашествия.

Я повернулась к ней и протянула руки.

В одной — небольшая деревянная лошадка, расписанная вручную, с гривой из настоящей нити. В другой — тряпичная кукла в ситцевом платье, сшитая так любовно, что даже глаза из бусин казались живыми.

— Это вашим детям.

Джесса испуганно замотала головой, отступая на полшага. Пелёнки в её руках зашуршали.

— Нет, госпожа... Я не могу...

— Берите.

— Но мне не полагается... Это же...

— Это приказ, Джесса, — произнесла я мягко, но так, как говорят женщины моего положения, когда отказ не принимается.

Она вдруг расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут люди, привыкшие не показывать слёз. Крупные капли покатились по её румяным щекам, оставляя влажные дорожки.

— Спасибо... — прошептала