Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Передайте им, что это подарок. Не от маркизы. От человека, который знает, как тяжело растить детей. И как страшно их терять.

Она осторожно, обеими руками, прижала игрушки к груди, словно это были не деревянные фигурки, а хрупкие, бесценные сокровища. Кукла выглядывала из-за сгиба её локтя, глядя на мир бусинными глазами.

— Передам, госпожа. Обязательно.

Она ушла, и я проводила её взглядом. Широкая спина, простой ситцевый платок на голове, натруженные руки, прижимающие к сердцу чужую щедрость. Женщина, которая потеряла сына и решила отдавать своё молоко чужим детям, потому что тело не спрашивает разрешения у горя.

Когда всё было закончено и слуги разошлись, ко мне подошёл Грейвс. Он ступал так тихо, что я заметила его только в момент, когда он заговорил:

— Маркиза...

Я вопросительно посмотрела на него, смахивая с подола невидимую пылинку.

— Его светлость скоро вернётся из штаба, — произнёс он ровным тоном, но я уловила подтекст. — Думаю... будет лучше, если первое впечатление от этих перемен он получит самостоятельно. Без... предварительных объяснений.

Я улыбнулась. Уголок рта дрогнул сам, без моего разрешения.

— Боитесь за меня, Грейвс?

Старик не моргнул.

— За генерала, маркиза.

Я рассмеялась. По-настоящему. Звук вышел хриплым, немного ломаным после стольких дней молчания и слёз, но это был смех. Живой. Тёплый. И всё-таки я ушла, подчинившись немой просьбе, скрытой за безупречной вежливостью.

Вернувшись в свою комнату, я достала со стола пузырёк с лекарством. Тёмная жидкость булькнула за стеклом, когда я покрутила его в руках. Горькая полынь, ржавое железо, привкус поражения.

— Маленькая капризная девочка... — пробормотала я своему отражению в тёмном стекле. — Послушная девочка, которая ест суп, пьёт гадость и покупает игрушки внуку, которого ей разрешают видеть по расписанию.

Я снова улыбнулась. Странно. Сегодня лекарство казалось не таким отвратительным. Может, потому что во рту ещё оставался привкус победы. Или надежды. Или того и другого, перемешанного в равных долях.

Я вытащила пробку и выпила одним глотком. Даже не поморщилась. Горечь прошла по горлу, обожгла язык, но я уже привыкла. Ко многому привыкла за эти дни.

— Вот видите, господин генерал, — произнесла я в пустую комнату, ставя пустой пузырёк на стол с глухим стуком. — Я умею быть послушной. Иногда. Совсем редко. Когда мне это выгодно.

За окном, во дворе, застучали колёса. Тяжёлый, уверенный звук, от которого дрожали стёкла.

Вернулся.

Ноги сами понесли меня из комнаты. Я шла по коридору, придерживая юбку, и чувствовала, как сердце ускоряется. Не от страха. От предвкушения. Интересно... что он скажет? Как отреагирует человек, который превратил детскую в склеп, увидев в ней плюшевого медведя и воздушного змея?

Я немного опоздала. Генерал уже поднялся и первым делом направился к сыну.

Я почти коснулась дверной ручки детской, когда из комнаты прогремел голос генерала. Громкий, возмущённый, вибрирующий от того самого древнего, звериного недоумения, которое я научилась отличать от настоящего гнева.

— Это что ещё за безобразие?!

Я замерла. Пальцы зависли над бронзовой ручкой в виде звезды. И сердце почему-то радостно подпрыгнуло, ударившись о рёбра изнутри.

Не ярость. Не холодный приказ. Не тихое «убрать немедленно». Безобразие. Возмущённое, почти растерянное. Как у человека, который обнаружил, что его крепость захвачена не армией, а плюшевыми медведями.

Глава 87. Дракон

Я толкнул дверь детской, ожидая привычного запаха нагретого утюгом белья и той холодной, выверенной пустоты, которую я так тщательно выстраивал. Но с порога меня ударил другой аромат. Свежая сосновая стружка, шерсть, немного пыли и тот неуловимый, сладковатый запах нового дерева.

Я застыл.

Комната, которую я лично приказал вычистить до состояния хирургического кабинета перед тем, как поместить в нее ребенка, была неузнаваема. На белом комоде, возвышаясь, как захваченная крепость, сидел плюшевый медведь. Огромный, лохматый, с наглыми пуговичными глазами. Рядом, выстроившись в шеренгу, стояли деревянные лошадки. На полу, пересекая безупречный белый ковёр, застыл паровоз с ярко-красными колёсами.

Я медленно перевёл взгляд выше. На стене, прямо над колыбелью, висел воздушный змей. Его хвост из красных лент безвольно свисал, словно знамя побеждённого врага. Игрушки были везде. Они лежали, висели, стояли, нарушая каждую линию симметрии, которую я так любил. Ещё утром здесь царил идеальный, мёртвый порядок. Теперь это напоминало базар.

Я машинально наклонился и поднял с пола оловянного солдатика. Тяжёлый. Холодный. Покрутил в пальцах, чувствуя, как внутри поднимается глухое, раздражающее тепло. Поставил обратно, точно в центр.

— Кто это сделал? — голос прозвучал ниже, чем я планировал. С той самой вибрирующей нотой, от которой у слуг обычно начинали дрожать колени.

Джесса, возившаяся у пеленального столика, виновато опустила глаза. Её широкая спина напряглась. Я уже догадывался, что мне ответят.

— Маркиза, ваша светлость.

Разумеется. Кто же ещё мог устроить этот цветной переворот?

Я медленно прошёлся по комнате, стараясь не наступать на разбросанные кубики. Медведь. Лошадка. Паровоз. Воздушный змей. Погремушки. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как виски начинают пульсировать от надвигающейся головной боли.

— Грейвс.

— Да, ваша светлость? — отозвался дворецкий, материализовавшись в дверном проёме.

— А вы где были в этот момент? Что вот это вот за балаган? — я обвёл рукой всё это безобразие.

Он проследил за моим жестом, его лицо осталось непроницаемым.

— Игрушки, сэр.

— Благодарю. Сам бы я не догадался, — произнёс я язвительно. — Я спрашиваю ещё раз. Где вы были в этот момент?

— Эм… Я украшал вон тот угол, — заметил Грейвс, показывая на пирамидку из кубиков.

За моей спиной раздался тихий, сухой звук. Кашель. Или просто сдерживаемый вздох.

Маркиза. Конечно. Она стояла у двери, и я даже не обернулся, чтобы убедиться в этом. Я чувствовал её присутствие кожей — то самое статическое напряжение, которое она неизменно приносила с собой в мои комнаты, заставляя воздух становиться плотнее.

— Это ваших рук дело? — спросил я, глядя на плюшевого медведя.

— Моих, — ответила она. Голос был спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что ворвался в чужую крепость и перекрасил её стены в розовый! Впрочем, стены она не трогала. Это я образно.

— Зачем? — зарычал я.

Я наконец повернулся. Она стояла, выпрямившись, в своём безупречном чёрном траурном платье. Шляпка с вуалью, длинные перчатки. И совершенно невозмутимый взгляд, в котором читался вызов. Будто мы обсуждали не