Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

Алексей Александрович лишился остатков самообладания и выбежал на улицу. Глухие удары сердца отдаются в голове. Я думаю, как же я не услышала, как хлопнула входная дверь. Не заметила, что Датоша вернулся из школы через полчаса, как ушел. Я не знала, что он заперся в комнате. Бьющуюся в истерике Ию вывели из церкви Успения Пресвятой Богородицы.

– Со мной все в порядке, –  сказала я кому-то.

Хладнокровная проповедь гласит: «Да упокоит его среди ангелов и праведников…» Мне не дает покоя вопрос: люди, вы действительно верите в это? Давай, проницательный батюшка, видящий души насквозь. Убери религиозный пафос, вместо него просто крикни мне в лицо: «Где же ты была, мама? Разве не ты должна была его защитить? Почему теперь я должен оправдывать твою тупость тем, что „мы доверяем воле Божией, даже когда она непостижима“?»

Внутри ни покаяния, ни молитвы. Я смотрела на улицу: идет снег, и это такое чудо, что он идет. Люди продолжали приходить. Я удивилась, как много у него друзей. Среди них девушка со светлыми волосами. Она смотрела под ноги, волосы крупными локонами лежали на темном пальто «Он считал ее лучшей, а она даже не собрала волосы», –  настойчиво билось у виска и в глубине сердца. Я хочу подойти к blondangerr и завязать эти чертовы волосы.

– «Держите ее! Сейчас упадет!» –  на какой-то миг я и вправду поверила, что мы с Дато улетели.

Глава 52

Вскоре я поняла, чего хотели от меня мама и Ия, и к исполнению задуманного подступила с присущей мне рассеянностью. В этот день я расцеловала мальчиков с особой нежностью и задержала на пороге Датошу:

– Слушай, поговори с отцом, а? Просто поговори. Это не должно длиться вечно, в конечном счете для тебя он всегда старался… Да-да, не закатывай глаза. …быть хорошим отцом. Господи, какой же у тебя несчастный вид! В чем дело, а? Ладно, можешь не говорить. Я и так знаю.

– Я подумаю мам, спасибо.

– Подумай, может, летом съездите с ним в Сочи?

– Не знаю. До лета еще дожить надо, –  усмехнулся он.

– Постой, –  я ухватила его за пиджак. –  Ты ведь знаешь, что значит быть настоящим грузином?

Он вздохнул:

– Да. Это значит не предавать своих, даже если они тебя предали.

Я не стала говорить ему, что сами грузины не всегда так поступают, ведь не в каждом из них так много мудрости, как в маленьком мальчике.

– Вот именно, –  сказала я. –  Я тебя люблю.

Он сжал мои пальцы: «Я знаю, я тоже».

Я методично резала овощи и думала, что этого мало. Нужно пробовать говорить с Датошей еще и еще, ждать, пока в его запечатанном от чужих советов сознании проснется крошечное желание высказать отцу собственную обиду. Вот тогда дело пойдет… В дверь настойчиво позвонили –  что-то забыл. Я вытерла руки о передник и открыла дверь: на пороге стояла незнакомая девушка, как две капли вина похожая на Ию в молодости.

– Тетя Нино, –  завопила она, только увидев меня. –  Ты что маме на звонки не отвечаешь?

«Софико», –  успела подумать я, прежде чем потеряла сознание.

Глава 53

За минуту я постарела на двадцать лет. Вот так проживаешь свою жизнь меньше чем за сутки, а потом кто-то выдергивает тебя из воспоминаний –  например, Софико, и время, как предатель из шпионских книг, начинает перематываться вперед. Если смотреть на себя в зеркало каждый день, то привыкаешь к изменениям своей внешности: перемены не кажутся ужасными, ведь они постепенные, незаметные, щадящие женскую психику. Мы бы сошли с ума (все женщины на свете –  я точно знаю), если бы старость обрушивалась на нас в один день, допустим, в качестве подарка на юбилей: на сорок, пятьдесят или семьдесят лет. Именно так и ощущается старение после затянувшейся возрастной регрессии –  как внезапное, сбивающее с ног. Меня пробрал озноб такой сокрушительной силы, что я схватилась руками за голову. Вот только что мне было тридцать восемь лет, и в одну секунду я вернулась в свое тихое безжизненное настоящее.

Я вскочила и стала стряхивать с себя налипшую старость. Мое изношенное тело вызывало во мне брезгливый ужас, я не могла оторвать взгляд от изборожденными венами рук, перебирающих длинных седые пряди. Боже… Кожа на ногах сморщилась и отвисла –  я посмотрела на колени и разрыдалась.

– У тебя есть сигареты, Софико? –  послышался родной мужской голос. – Она не курит очень давно. Дай ей сигарету, давай доставай, я не скажу маме. Нино сейчас вспомнит. Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

Леванико. Это Леванико пришел вместе со своей племянницей. Он помог мне подняться и обеспокоенно заглянул в глаза:

– Ну ты как?

Я не могу оторвать взгляд от полоски обручального кольца на его руке. Мой Леванико, ты сделал правильный выбор, видишь, как бы ты мучился со мной, если бы мы до сих пор были вместе?

– В порядке, в порядке.

Все как прежде: вновь вернулась головная боль и слабость в руках –  предвестники бессильной старости.

– Сколько ты была в трансе?

– В этот раз недолго, со вчерашнего вечера.

Голова наполнилась множеством новых воспоминаний.

Теперь я вспомнила, что последним счастливым днем моей жизни стало двадцать третье декабря 2029 года. Именно в этот день случилось событие, которое поделило мое судьбу на две части: счастливая молодость и зрелость, наполненная мрачным безумством кошмаров. Их невозможно вынести. После смерти Датоши меня беспрерывно разъедал яд –  я существовала, балансируя между дремой и реальностью. Я лежала целыми часами в бездонной кровати в лихорадочном возбуждении, и, стоило мне забыться на несколько минут, я летела в омерзительные бессвязные сновидения, прерывавшиеся резкими паническими приступами. В этом городе, который я полюбила, едва мне стукнуло тридцать шесть лет, было много мест, чтобы умереть. Я терялась в выборе: повеситься в подъезде на Моховой под траурную капель протухшего водостока? Лечь на железнодорожный путь станции Старая деревня? Подняться на Литейный мост и сигануть с него в Неву, либо неоригинальное –  порезать вены и истечь кровью в ближайший водосток. Я выбрала проходить бесконечную терапию у Николая Васильевича. Это лечение должно привести к непротивлению, к признанию трагически сложившихся обстоятельств, к смирению.

– Ничто вовсе не произошло случайно, Николай Васильевич! –  кричала я. –  Мы долго засеивали почву для нашего проклятия!

Врач посмотрел на меня как на спятившую:

– Разве это важно, Нино? Прошлое не