Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

изменишь. Принятое Датошей решение было безумием, разумеется. Можно было предотвратить? Возможно. Но ребенок так скрывал нервный срыв, что только по некоторым симптомам можно было бы понять, что он устал учиться, устал есть, устал стараться…

«Спасибо, Николай Васильевич, великий утешитель и красноречивый отец безумцев, наставник для потерявшихся и ищущих ответов в истории, –  думала я. – Вы отнимаете у пациентов всякую надежду».

К сорока годам я поняла, что никогда не смогу проникнуться истинно христианским духом смирения, этой прекрасной легендой для глубоко верующих людей. Они ждут минуту благодати, наступающую в тот момент, когда свет проникает в душу, –  я же ее не хотела. Тоска сделалась безграничной, упорная скорбь –  непроходящей, и только в прошлом я могла забыться по-настоящему.

Наши непримиримые противоречия с Николаем Васильевичем развивались втайне от него. Внешне я поддакивала гипнологу во всем, чтобы не вызвать подозрений.

За несколько лет я довела технику самогипноза до совершенства. Первое погружение отправило меня далеко в безвременно ушедшее прошлое, освободив от назойливых, неотвязных мыслей о предопределенности смерти. Оно показалось мне истинным спасением. Я нарисовала подробную карту воспоминаний и, как анатомическое пособие используют для изучения болезней, так и я путешествовала в прошлом, рыская в поисках предпосылок своего и Датошиного безумия. Что из чего вытекло? Где во всем этом моя вина? Рассеянные в сознании истины находили друг друга и обрастали связующими нитями. «Ничто не происходит внезапно», –  твердила я. Я питалась собственным существом, ела себя медленно, с расстановкой, научилась растягивать время: теперь, чтобы прожить всю жизнь, мне хватало нескольких суток. Возможно, в этом упорном лишении себя будущего я видела искупление.

– Тебе лучше? –  Леван настойчиво пихал мне сигарету, но я упрямо сжала рот и замотала головой.

– Нет, то есть –  да, лучше, конечно.

Горечь тоски, ставшая невыносимо пронзительной после последних дверей, улеглась, успокоилась в шрамах иссеченного сердца и в прочих символах моего растерзанного прошлого. Ощущение приближающейся старости подошло и устаканилось: я словно выцветала из этого мира и делала это без сожалений. Я вспомнила лицо Датоши, почти стершееся в памяти, его зеленые глаза, унаследованные от отца. Я представила его в самом сверхъестественном виде –  мой мальчик боялся смерти, а теперь не боится ничего, ведь от него остался лишь призрак.

Мой ребенок слишком рано встал взрослым. Я привыкла опираться на него, как будто это нормально –  взять и заменить мужа старшим сыном. И он не жаловался: держал младшего брата, держал меня, держал дом, и я думала –  это значит, что с ним все в порядке. Потом врачи говорили, что у Давида было опасное состояние с выраженной внутренней изоляцией и внешней «нормальностью». То есть подросток хорошо учится, помогает, не создает проблем, не пьет, не курит, и родители говорят: «Мы ничего не замечали».

Я уверена только в одном: ты не хотел умирать. Может, хотел испугать, наказать, хотел исчезнуть ненадолго, на чуть-чуть, а получилось –  навсегда. Может, ты вовсе и не виноват, может, это проклятие рода Кецховели?

Сначала я долго сидела в твоей комнате, где все осталось на тех же местах, и ждала, пока ты вернешься из школы, скажешь: «Я пошутил, мам» и «Что ты делаешь в моей комнате, мама? Выйди, пожалуйста». Я могла бы тебе признаться, что плакала каждый день каждую неделю каждого месяца. Я проплакала целый год. Но, во-первых, это пошлость ужасная, а во-вторых, ты и так это видел. Видел, что я не просто тоскую по тебе –  я не могу идти дальше.

Через пару месяцев после того, как умер мой старший сын, курьер вручил мне потрепанный кожаный тубус, пахнущий пылью далеких перевалов. Я долго держала его на вытянутых ладонях, потому что знала, что внутри, но все-таки сняла тугой ремешок, отвинтила крышку, и холст сам выскользнул наружу. На нем огромный кровавый гранат, вместо рубиновых зернышек –  пустые ячейки, бледные глазницы, бездна в миниатюре. Кровавый ободок кожуры еще сочился алым –  след, словно плод пытался удержать жизнь, да выпустил ее всю до капли. Мариам прислала мне мой собственный вкус боли.

Посмотри на эту картину, Датоша. Мой герой. Пусть твои зеленые глаза смотрят на нее. Посмотри, я люблю тебя.

Глава 54

– Нино, ты сделала больше, чем я когда-либо надеялся, –  сказал Николай Васильевич, опираясь на трость. Его голос был слабым, но глаза все так же светились вниманием. –  Перестала спорить с тем, что уже случилось. Давно простила Алексея Александровича, правда же?

Правда. Мы обедали с бывшим мужем на прошлой неделе. Я смотрела на человека, с которым прошла рука об руку почти целую жизнь, и не чувствовала злости или обиды. Я завидовала тому, что он сумел вновь поймать жизнь за хвост: растил других детей, получал повышения, праздновал годовщины свадьбы с Василисой. С возрастом он не потерял привлекательности и все так же смотрел на меня с ласковым прищуром, чуть подернутым временем. Он продолжал опекать меня, даже когда уже мог оставить.

– Это настоящая сила. Ты с мужем разобралась, с собой –  почти, есть интересы, желания и, главное, чудесный младший сын, он подарил тебе внучку. Остался только Давид.

Я заулыбалась: Этери, я ее очень ждала. Почему даже она не может вывести меня из грез?

– Знаете, я все думаю… не зря же самоубийц нельзя отпевать? Вдруг, когда Алексей Александрович помудрил с документами, мы нарушили какой-то святой закон и я теперь застряла в прошлом именно из-за этого? –  предположила я.

– Нино, если бы Бог наказывал матерей за бумажные формальности, мир давно бы опустел. Вы расплачиваетесь не за нарушение закона, а за то, что не можете простить себя. Это разные вещи.

Мне хочется уснуть, провалиться в мой бесконечный сон:

– Я не хочу его отпускать.

– Это контрпродуктивно, Нино. –  Николай Васильевич вздохнул и чуть улыбнулся. –  Не нужно забывать насовсем… Это часть жизни. У вас сейчас все хорошо, вы занимаетесь спортом, посмотрите, какая красавица. Вам сколько лет, пятьдесят восемь? А посмотрите, выглядите как та же огненная девчонка, с которой я когда-то познакомился. Куколка!

Я усмехнулась. За четверть века я знала его как облупленного. Он врал –  никакая я не куколка. Смешно: когда я впервые пришла в этот кабинет, врач казался мне старым. А сейчас ему за восемьдесят, и я вижу, что он выглядит совсем неплохо, только подсох, как древний орешник.

– Вы ведь не балуетесь самогипнозом?

Я моргнула: нет, Николай Васильевич, я им не балуюсь –  я в нем живу. Мне уже было понятно, что я