Цена перемен - Юлия Арниева

ребёнок его лет, — но мать не спускалась вовсе, по-прежнему ссылаясь на дорожную усталость. По моему приказу Фентон приставил к южному крылу самых расторопных слуг, однако вести, которые долетали до меня через Джейн, с каждым днём нравились мне всё меньше. Горничные шептались, что миссис Хавершем почти не притрагивается к еде, а любое усилие отзывалось в ней тяжёлой одышкой.

На третий день граф, встревоженный не меньше моего, послал за доктором Грили. Тот пробыл у больной четверть часа и вышел с чопорным лицом непогрешимого знатока. Чахотка, объявил он. Изнурение лёгких; и единственное облегчение, какое он мог предложить страдалице, — отворить ей кровь, чтобы разгрузить грудь.

Отворить кровь женщине, истаявшей до полупрозрачности. Я выпроводила его прежде, чем он успел развязать свой саквояж, — учтиво, но так, что вернуться он не осмелится.

А сегодня наконец прибыл доктор Моррис — его привёз из Лондона Дик, которого я отправила в столицу с поручением куда более деликатным. Ему надлежало подобрать надежного человека, способного разузнать за океаном, какие дела вели в Филадельфии покойный Чарльз Хавершем и Генри Сандерс.

Моррис осматривал больную долго и обстоятельно — прикладывал ухо к груди, считал пульс, расспрашивал и вышел ко мне с иным заключением, нежели Грили. По мнению Морриса, всему виной было сердце — изношенное, бьющееся дурно, оттого и синева губ, и одышка, и то, что она не выносит лежать; а хрипы, которые Грили принял за лёгочные, так сердце не справляется и влага подступает к лёгким снизу. Кровопускание, прибавил Моррис, убило бы её вернее всякой болезни. Помочь он не брался — лишь облегчить: наперстянка, чтобы усталое сердце билось ровнее и сходила вода, покой, изголовье повыше и лёгкая пища.

— А у Дакров-то, миледи, горничная сказала, переполох, — обронила Джейн, прервав мои воспоминания. — Старшая барышня, мисс Дакр, будто бы переписывалась тайком с офицером из Норича, а матушка её письма нашла. Теперь весь дом вверх дном: барышня в слезах, миссис Дакр лежит с флаконом нюхательной соли, а сквайр велел закладывать лошадей и ехать к тому офицеру — не то бить его, не то женить, никто пока не разберёт.

— Бедный сквайр, — сказала я, поднимаясь и оправляя платье. — С тремя дочерьми ему бы не лошадей закладывать, а держать при доме роту драгун. — Мысли мои были далеко от норичских офицеров. — Мои дорожные вещи к завтрашнему отъезду готовы, Джейн?

— Всё уложено, миледи.

Ужинали мы вчетвером: граф, доктор Моррис, мистер Радд и я. Присутствие нового лица, да ещё человека мыслящего, заметно раззадорило Артура. Он пребывал в отменном расположении духа и принялся донимать Морриса расспросами с язвительным любопытством, с каким старые скептики обычно экзаменуют людей науки.

— Стало быть, вы не сторонник кровопускания, доктор? — спросил граф, указав на него вилкой. — Позвольте узнать, чем же в таком случае вы занимаетесь? Или ваше искусство подчинено правилу: помрёт — воля Божья, выживет — ваша заслуга?

— В известной степени так и есть, милорд, — невозмутимо парировал Моррис. — С той лишь разницей, что, отказываясь от ланцета, я гораздо реже помогаю своим пациентам отправиться на тот свет, в отличие от моих более решительных коллег.

Граф коротко рассмеялся, явно довольный ответом.

— Слышите, графиня? Первый медик на моём веку, готовый признать, что его ремесло наполовину состоит в умении не мешать природе.

— Не мешать природе, милорд, — это добрая половина врачебного искусства, — подтвердил Моррис. — Вторая же половина — точно знать, когда вмешательство становится неизбежным. И видит Бог, труднее всего определить, где пролегает граница между ними.

Мистер Радд, для которого медицинские тонкости оставались дремучим лесом, оживился лишь тогда, когда доктор упомянул наперстянку. Инженера, впрочем, интересовали не целебные свойства, а сугубо практическая сторона дела. Он тут же принялся пытать Морриса, по какой цене аптекари закупают эту сушёную траву и много ли его требуется для лондонских госпиталей. Радд с ходу сообразил, что если в Хавершем-холле найдутся бросовые, непригодные для пашни земли, их можно было бы засеять этой неприхотливой травой и иметь верный доход с пустующих акров. Артур искренне хохотал, оценив деловую хватку инженера, готового превратить в коммерческое предприятие даже аптекарский огород.

После ужина доктор Моррис откланялся первым, сославшись на усталость с дороги и желание ещё раз навестить больную перед сном. Радд поднялся следом — ему, как и мне, предстояло выехать на рассвете, и он желал самолично перепроверить уложенные в тубусы чертежи. Мы с графом остались вдвоём и, повинуясь старой привычке, перешли в кабинет — к камину и ломберному столу.

Играли мы неспешно, вполсилы. Артур подолгу разглядывал свои карты, и я видела, что мысли его заняты совсем не игрой.

— Полагаю, сегодня я выставил себя в весьма нелепом свете, Катрин, — произнёс он, не поднимая глаз от веера карт. — Вспомнил, что на чердаке должен был остаться сундук со старыми игрушками, и велел Фентону отыскать его. Там обнаружилась коробка с оловянными солдатиками… Я велел очистить их от пыли и сам отнёс в южное крыло. Думал… право, не знаю, на что я рассчитывал. Мне казалось, всякий мальчишка неравнодушен к гвардейцам.

— И что же?

— Едва я переступил порог, он забился за кровать и смотрел на меня оттуда огромными от испуга глазами. — Граф с досадой выложил карту на сукно. — Миссис Хавершем принялась извиняться, уверять, что он просто утомлён дорогой и боится незнакомцев. Я оставил коробку на столе и ушёл… Скверное начало… дитя моей собственной крови, до ужаса меня боится.

— Он боится не вас, Артур, — мягко ответила я, выкладывая карту в масть. — Он боится огромного дома. Чужие лица, незнакомые порядки… Ему едва исполнилось четыре года, и весь его привычный мир рухнул за несколько недель. Наберитесь терпения.

— Моё терпение слишком зависит от моего возраста, графиня, — сухо проворчал он. — Мне пошёл восьмой десяток. Пока он войдёт в те года, когда с ним можно будет всерьёз обсудить дела, я, вероятнее всего, уже займу своё место в фамильном склепе.

— Так не ждите, пока он вырастет. — Я позволила себе едва заметную улыбку. — Отведите его завтра в конюшни. Мальчишки в его возрасте питают к лошадям неодолимую страсть, а лошади — это то, в чём Хавершемы всегда знали толк.

Граф поднял на меня взгляд, и в его глазах на мгновение мелькнуло замешательство — редкое и оттого почти