Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Глава 28

В доме быстро стало тесно от приготовления.

Не потому, что места вдруг стало меньше, — просто вся горница наполнилась делом, тревогой и запахами, от которых даже Кузьма начал чихать с таким видом, будто его лично оскорбили магией. На столе лежали чёрные свечи, моток льняной нити, нож, мел, мешочки с солью и травами, маленькая глиняная миска, кусок серого холста, спички, два пузырька с настойкой и старый тёмный камень, который Зоря то и дело брала в руку, будто проверяя, на месте ли он.

Сумерки за окном сгустились окончательно.

Теперь в стёклах отражалась только изба: жёлтый свет лучин, тени по стенам и сама Зоря — быстрая, сосредоточенная, с собранными в тугую косу волосами и лицом, которое чем дальше шёл вечер, тем меньше походило на человечески обычное. Не страшное. Просто слишком спокойное.

Такое спокойствие всегда значило одно: внутри у неё всё уже решено.

Кузьма сидел посреди стола, обхватив лапками маленький мешочек, и следил за происходящим с видом старого полководца, которого забыли предупредить, что он участвует не в военном совете, а в собственном кошмаре.

— Напомни мне ещё раз, — сказал он, глядя, как Зоря заворачивает нож в чистую ткань, — зачем вам туда идти ночью, когда вся нечисть именно ночью и любит распускаться?

— Потому что днём она прячется глубже, — ответила Зоря, не отвлекаясь. — Ночью грань тоньше. Легче выманить.

— Вот! — Кузьма взвился. — Ты сама слышишь, как это звучит? “Ночью грань тоньше”! Нормальные люди после таких слов ложатся спать лицом к стенке и никуда не ходят!

— Я не нормальный человек, — сухо сказала Зоря.

— А я, между прочим, очень даже нормальный домовой и потому имею право страдать за всех.

Он драматично сложил лапки на груди. Яр, сидевший у стены и затягивавший пояс поверх чистой рубахи, поднял на него глаза.

— Это у тебя получается лучше всего.

— Не завидуй.

— Даже не думал.

Зоря обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как Яр слишком быстро выпрямился и едва заметно поморщился.

Её лицо сразу стало холоднее.

— Сядь.

— Я стою.

— Ненадолго, если продолжишь делать вид, что всё в порядке.

— У меня всё в порядке.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что, будь он чуть крупнее, мог бы упасть навзничь.

— Ой, началось.

Зоря подошла к Яру, остановилась перед ним и скрестила руки на груди.

— Подними рубаху.

Он помолчал.

— Сейчас?

— Нет, на Пасху. Подними.

Кузьма мигом подскочил и уселся на край лавки поудобнее.

— Я ничего не пропущу, — заявил он. — Это уже не дом, а представление за мои же нервы.

Яр нехотя приподнял край рубахи. Зоря сразу увидела: повязка на боку пока держалась, но кожа вокруг раны снова налилась тёмным, а сам он держался на упрямстве и желании не уступать — больше ни на чём. Она вздохнула сквозь зубы.

— Я так и знала.

— Что именно?

— Что ты опять напряжён, как дубовый кол.

— Очень обидное сравнение.

— Потерпишь.

Она взяла со стола новую полоску ткани, пузырёк с мазью и присела рядом.

— Рубаху выше.

— Зоря...

— Молчи.

Он послушался. Кузьма подпёр щёку лапкой и мечтательно сказал:

— А ведь совсем недавно вы ещё просто ругались. Как быстро растут отношения в условиях повышенной смертности.

— Кузьма, — не поднимая головы, произнесла Зоря, — выйди в сени и подумай о своём поведении.

— Не могу. У меня здесь сюжет.

Она размазала мазь по краям раны. Яр коротко вдохнул и сжал зубы.

— Больно? — спросила она, хотя и так видела.

— Нет.

— Врёшь.

— Не очень.

— Врёшь.

Кузьма немедленно поддакнул:

— Врёт. Я с утра на него смотрю, он весь из себя “крепкий мужик”, а сам, когда думает, что никто не видит, морщится так, будто у него душа в ребре застряла.

— Ты невозможен, — пробормотал Яр.

— Я полезен, — гордо поправил домовой. — Это разные вещи.

Зоря закончила перевязку и затянула ткань крепче, чем утром. Яр зашипел сквозь зубы.

— Вот теперь хорошо, — сказала она.

— Издеваешься.

— Лечу.

— Очень похоже.

Она подняла глаза на его лицо — бледное, упрямое, усталое — и на секунду задержалась дольше, чем собиралась.

Слишком близко. Слишком тихо. Слишком ясно стало видно, что он и правда пойдёт, даже если придётся держаться за неё весь путь. Зоря отвела взгляд первой.

— Если станет хуже в дороге, скажешь сразу.

— Хорошо.

— Не “хорошо”, а скажешь.

— Скажу.

— И без глупостей.

— Это не ко мне.

Кузьма хрюкнул от смеха.

— Ещё как к тебе.

Зоря выпрямилась, убрала мазь и отошла к столу.

— Теперь слушайте оба, — сказала она. — Если всё пойдёт нормально, я поставлю круг, вызову эту дрянь к границе и попытаюсь отсечь её от воды и луга. Не выгнать совсем — на это сил не хватит, — а хотя бы связать и запереть на месте.

— А если не нормально? — спросил Кузьма уже без шутки.

Она замолчала на миг.

— Тогда будет хуже.

— Очень обнадёживает, — жалобно сказал домовой.

— Я не для обнадёживания.

Яр медленно поднялся с лавки — на этот раз аккуратнее, и Зоря это оценила хотя бы тем, что не приказала ему немедленно лечь обратно.

— Что от меня нужно? — спросил он.

Она посмотрела на него. И впервые за весь вечер ответила без колкости.

— Не лезть в круг. Что бы ни увидел. Что бы ни услышал. Если она начнёт говорить — не слушать. Если полезет в голову — держаться за что-нибудь живое и настоящее. За землю. За боль. За меня, если придётся. Но не отвечать ей.

Яр чуть кивнул.

— Она может говорить со мной отдельно?

— Может. Может показывать что угодно. Людей. Память. Страхи. То, чего нет. Или то, что было и до сих пор болит. Ей нужно не напугать, а расшатать. Вытянуть из тебя шаг туда, куда не надо.

— Понял.

— И если я скажу уходить — уйдёшь.

Он сразу посмотрел на неё иначе.

— Нет.

Зоря закрыла глаза. Кузьма тяжело вздохнул.

— Ну конечно. Было бы слишком просто.

— Яр...

— Если ты потеряешь сознание, тебя вытаскивать кто будет? Твой