Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

И не ветер.

Дом так отзывается, когда по его хозяевам что-то ударяет издалека. Не прямо, не в стены, а по нитке, что тянется между живым домом и теми, кого он принял под свою крышу.

Кузьма медленно втянул воздух.

Сырость. Речная. Холодная.

С дурным привкусом ила.

— Ой нет, — шёпотом сказал он. — Ой нет-нет-нет. Это уже слишком.

Он заметался по горнице по-настоящему. Теперь уже без театра, без притворных стонов. Маленький, взъерошенный, босой, он носился от печи к двери, от двери к окну, будто мог выбрать правильный угол, из которого беда перестанет быть бедой.

Не переставала. Лучина вдруг затрещала и погасла сама собой.

Кузьма взвизгнул, подпрыгнул, снова зажёг её дрожащими лапками, выругался, потом плюнул.

— Нет, — сказал он уже вслух, упрямо, сердито. — Нет. Я тут сижу, как старый лапоть, а их там жрёт кто попало? Нет уж. Не выйдет.

Он замер посреди горницы. Решение ему не нравилось.

Совсем.

Потому что одно дело — тревога, соль, печной уголёк, шёпот в щели и маленькие домовые хитрости. И совсем другое — звать того, кого зовут только если правда прижало.

Кузьма нервно облизнул губы. Потом быстро полез под печь.

Оттуда он вытащил старую деревянную коробочку, обмотанную чёрной нитью. Сдул с неё пыль, поставил на пол, сел рядом и некоторое время просто смотрел, будто надеялся, что коробочка сама скажет ему, что делать.

Не сказала.

— Не для болтовни ведь звал, — буркнул домовой себе под нос. — И не для дружбы. А по делу. Очень плохому.

Он развязал нить. Внутри лежали три вещи: обгоревшая собачья шерсть, маленький чёрный коготь, и тонкая полоска кожи от старого ошейника.

Кузьма сглотнул.

— Матушка-печка, не гневайся, — шепнул он дому. — Я не от дурости. Я от страха.

Потом поднялся, взял щепоть золы из печи, добавил к ней соль, растёр всё на ладони и посыпал у порога короткой дугой. В центр положил коготь и полоску кожи. Шерсть поджёг от лучины, дождался, пока она пойдёт едким, горьким дымком, и только тогда тихо позвал:

— Чёрный. Эй, Чёрный... Слышишь? Не для игры зову.

Дом притих. Пламя лучины вытянулось, как от сквозняка. Хотя никакого сквозняка не было. Кузьма оглянулся на окно. За стеклом стояла ночь. А потом в ней появилось что-то темнее ночи. Сначала просто тень у калитки. Потом два глаза — тускло-жёлтых, неподвижных. Потом силуэт пса.

Он стоял за оградой, большой, слишком большой для обычной собаки, с шерстью такой чёрной, что та не отражала свет, а будто поглощала его. Голова была опущена, уши насторожены, хвост неподвижен.

Кузьма замер. Хотя сам звал — всё равно каждый раз внутри холодело, будто открываешь дверь не гостю, а старому долгу.

— Пришёл, — пробормотал он.

Пёс не залаял. Не двинулся. Только смотрел.

Кузьма торопливо отодвинул засов и приоткрыл дверь. Ночной воздух вошёл в избу вместе с запахом сырой земли и дальней дороги. Пёс не пересёк порог. Такие сами не входят без права. Кузьма переминался с лапы на лапу.

— Помощь нужна, — сказал он, и голос вдруг стал совсем маленьким. — Хозяйка у реки. И медведь с ней. А от дома тянет так, будто вода уже зубы точит. Мне одному их не дотянуть, если что. Слышишь?

Пёс моргнул медленно, почти по-человечески. Кузьма сглотнул и зачастил:

— Я знаю, ты не за просто так. И не мне тебя просить. Но ты ж видишь — дело дрянь. Совсем дрянь. Она туда полезла, куда одной и сильной страшно. А он, дурак лохматый, за ней пошёл, хотя еле живой. Если их там прихлопнет, мне что потом? Дом пустой сторожить? Я не согласен.

Пёс шагнул ближе. Тихо. Бесшумно. Остановился у самой черты золы и соли. Голова его чуть склонилась, будто он принюхивался не к Кузьме, а к самому страху, которым тот сейчас весь пропах.

— Не забирать, — быстро сказал домовой. — Нет. Не за этим. Помочь. Доглядеть. Отогнать, если полезет лишнее. Ты умеешь. Я знаю, что умеешь.

Пёс поднял глаза. Жёлтые. Тяжёлые. Слишком разумные. И Кузьма вдруг очень ясно понял, что тот слышит не только слова. Слышит, как домовой боится. Как у него дрожат лапки.

Как он любит этот дом, эту дурную ведьму, этого раненого оборотня и даже их бесконечные ссоры.

— Пожалуйста, — сказал Кузьма совсем тихо.

Пёс долго смотрел на него. Потом медленно переступил через дугу золы и соли. Не в дом. Во двор. Как принимая просьбу, но не отдаваясь под власть. Кузьма шумно выдохнул, едва не сел прямо на пороге.

— Ох, спасибо тебе, чёрный ты ужас.

Пёс повернул голову в сторону реки. Шерсть на загривке у него едва заметно поднялась. Он уже тоже чувствовал. Далеко, но ясно. Воду. Кровь. Рваную границу. Чужое голодное шевеление, которое пыталось выбраться туда, где ему не место. Кузьма тоже уловил этот рывок — тонкой дрожью пола под босыми лапками. И в ту же секунду понял: поздно.

Обряд уже ломается.

— Беги, — выдохнул он.

Пёс сорвался с места. Не прыжком даже — тенью. Мгновение назад стоял во дворе, а в следующее уже летел через калитку, чёрной стрелой вдоль тропы к реке. Кузьма застыл на пороге, вцепившись пальцами в косяк.

— Только успей, — прошептал он в темноту. — Только успей, пёс. А там уж я тебе и кость, и сливки, и что хочешь... Только успей.

Дом за его спиной тихо треснул бревном, будто тоже слушал ночь. А далеко у реки в этот миг круг уже начинал рваться.

Глава 31

У реки что-то треснуло.

Не дерево.

Не земля.

Скорее сам воздух — тонко, звеняще, как натянутая нить, которую дёрнули слишком сильно.

Зоря почувствовала это всем телом.

Передний край круга просел.

Соль, размытая чёрной водой, уже не держала линию так плотно, как должна была. Белёсый свет, вспыхнувший от крови на рубахе Мирона, дёргался, то усиливаясь, то почти гаснув, будто обряд бился о что-то куда более тяжёлое, чем она рассчитывала.

Марья.

Имя жгло язык.

Имя держало тварь — и в то же время злило её, делало яростнее.

Лицо в воде уже почти не было лицом. Черты расплывались, вытягивались, глаза становились чернее, глубже, а тёмные нити, ползущие по траве, толще и живее. Они обвивали корни, тянулись к кругу, пробовали его на прочность.

—