Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Зоря, — позвал Яр.

В его голосе она услышала то, что не хотела слышать: он понял.

Понял, что круг не вывозит.

— Нет, — сразу бросила она, даже не глядя на него. — Не двигайся.

— Тебе не хватает силы.

— Мне хватает упрямства. Стой на месте.

Она схватила миску, сжала окровавленной ладонью ткань внутри и снова заговорила — быстро, жёстко, уже почти не разбирая, как грязно звучат слова. Это был не красивый обряд, не древняя стройная ворожба, которую приятно слушать у огня. Это была драка.

Грубая.

Мокрая.

На изломе.

Она тянула Марью к имени, к смерти, к той точке, где дух обязан признать, что мёртв, а не жив. Велела воде помнить своё русло, берегу — свой край, а мёртвому — лежать в мёртвом.

Но река не слушалась.

Река уже попробовала кровь.

Передний край круга вспух и разошёлся на ладонь.

Свеча слева погасла.

И в тот же миг одна из тёмных нитей рванулась внутрь.

Не к Зоре.

К миске.

Она ударила ножом вниз, отсекая.

Нить отпрянула, зашипела, рассыпалась тёмными брызгами, но за ней шли другие.

— Яр, назад! — крикнула Зоря.

— Не сейчас, — ответил он.

И прежде чем она успела выругаться, услышала его шаги.

Он не вошёл в круг — пока нет. Но уже стоял ближе, слишком близко к его внешней границе, с ножом в руке и лицом человека, который всё решил.

— Я же сказала...

— Я помню, — тихо сказал Яр. — И вижу, что толку от этого мало.

— Вернись к иве!

— Нет.

Тварь услышала их спор и будто обрадовалась.

Вода взбухла сильнее.

Из неё поднялся не только силуэт лица — теперь за ним проступало что-то вроде плеч, длинной шеи, мокрых волос, стекающих не вниз, а в стороны, словно сама река пыталась собрать из себя женщину.

Марья смотрела уже не на Зорю.

На Яра.

И улыбалась так, будто выбрала.

— Ты пахнешь кровью, — прошелестело вокруг. — Лесом. Зверем. Тёплым мясом.

Зоря рявкнула слово отсечения так резко, что горло обожгло.

Вода на секунду дрогнула.

Но Яр уже тоже почувствовал на себе этот взгляд. Напрягся весь — плечи, челюсть, рука с ножом.

— Не слушай её! — приказала Зоря.

— Я не слушаю.

— Врёшь.

— Я слышу. Это разное.

Проклятый упрямец.

Одна из нитей вдруг обвилась вокруг его сапога.

Яр резко дёрнул ногой, разрубил её ножом, но в ту же секунду ещё две полезли по траве.

Зоря выругалась, схватила с земли пригоршню соли и швырнула ему под ноги.

— Внутрь внешнего круга! Быстро!

На этот раз он послушался.

Прыгнул через соль в пространство между линиями, ближе к ней, ближе, чем следовало.

И Зоря поняла: теперь дороги назад нет. Если круг рухнет, их накроет обоих сразу.

— Ты идиот, — процедила она.

— Потом скажешь ещё раз.

— Если будет кому.

Марья засмеялась.

Это был не человеческий смех.

Скорее переливчатое бульканье, от которого по позвоночнику шёл холод, а в висках начинало ныть.

— Вместе, — прошептала она. — Хорошо. Возьму вместе.

Зоря резко вскинула нож.

— Не подавишься?

И полоснула ладонь ещё раз.

Боль вспыхнула ярко, острой белой искрой.

На этот раз кровь полилась щедрее.

Капнула в миску.

На землю.

На внутренний круг.

Белёсый свет вспыхнул сильнее — и Зоря едва не задохнулась.

Сила пришла резко, тяжело, как ледяная вода в лёгкие. На один короткий миг ей показалось, что низина разверзлась под коленями, что она слышит не только реку, но и что-то куда глубже: сырое подземелье, старые корни, гниль веков, шёпот того, кому вообще не нужен голос.

Чернобог не отвечал словами.

Но смотрел.

И этого хватило.

Круг загорелся снова.

Марья дёрнулась так, будто её за волосы рванули назад.

Вода зашипела.

Камыши легли на землю.

Зоря заговорила уже другим голосом — тем, который редко выпускала наружу. Более низким. Тяжёлым. Без человеческого тепла. Голосом ведьмы, которая не просит, а велит.

— Марья, взятая водою и оставленная без имени, держись своей смерти и не тяни живых.

Сущность забилась.

Черты лица поплыли.

— Марья, оставленная без плача, без свечи, без дороги, вспомни свой берег и своё дно.

Вода ударила в круг снаружи.

Яр шагнул ближе к Зоре.

Он ничего не говорил.

Но она чувствовала его рядом — живого, тёплого, упрямого, настоящего — как опору, за которую не цеплялась руками, а цеплялась всем остальным.

И именно в этот момент Марья ударила по нему снова.

Не нитями.

Не водой.

Памятью.

Зоря увидела это по его лицу.

Как он вдруг побледнел сильнее.

Как взгляд его ушёл в сторону, не к воде уже, а куда-то внутрь.

Как пальцы на рукояти ножа сжались так, что побелели костяшки.

— Яр, — резко сказала она. — Смотри на меня.

Он не ответил.

Марья шептала.

Тихо.

Нежно.

Только ему.

Зоря не слышала слов, но видела, как они входят под кожу.

— Яр! — рявкнула она.

Он моргнул.

С усилием.

Словно вынырнул.

И в этот миг одна из нитей, пользуясь его заминкой, прошмыгнула по краю круга и хлестнула Зорю по запястью.

Боль была ледяной.

Рука сразу онемела до локтя.

Нож выпал в грязь.

Круг дёрнулся.

— Чёрт!

Зоря рванулась за клинком, но тёмная нить уже тянулась обратно, вместе с чем-то ещё — как будто выдирала из неё не кровь даже, а саму силу.

Яр среагировал быстрее.

Он в один шаг оказался рядом, ухватил её за плечо, не давая завалиться вперёд, и другой рукой вбил свой нож в землю прямо поперёк нити.

Раздался визг. На этот раз уже почти настоящий.

Нить задёргалась, задымилась у стали и отпрянула.

Но Марья только разъярилась.

Река встала.И наче этого не назвать.

Не волной — стеной.

Чёрной, мутной, полной ила, травы, дохлой тины и чего-то белёсого, похожего на костяные пальцы в толще воды.

Свечи погасли все разом.

Белёсый свет круга остался единственным.

Зоря тяжело дышала.

Рука не слушалась.

Крови ушло уже достаточно, чтобы в голове начинало звенеть.

Яр всё ещё держал её за плечо.

— Что делать? — спросил он хрипло.

Она не сразу ответила.

Потому что правдивый ответ был очень плохим.

— Если не удержим, — сказала Зоря, не сводя глаз с поднимающейся воды, — она прорвётся к деревне.

— А если удержим?