Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Всё, — сказала она. — Хватит. Ещё шаг — и я тебя волоком потащу.

— Это унизительно.

— Зато надёжно.

— Я сам дойду.

— Конечно. Именно поэтому ты сейчас разговариваешь с травой.

— Это была кочка.

— Это был предел.

Пёс остановился впереди и обернулся. Жёлтые глаза в темноте вспыхнули чуть ярче. И Зоря, сама не зная почему, вдруг сказала ему:

— Ещё немного. Доведи нас, ладно?

Пёс просто смотрел. Но после этого снова пошёл вперёд — и почему-то стало легче. Не Яру, нет. Ей самой. Будто просьбу услышали не как мольбу, а как признание очевидного. Когда показалась ограда дома, у Зори едва не подкосились колени от облегчения.

В окнах ещё горел свет.

Тусклый. Нервный. Но родной.

И дверь распахнулась ещё до того, как они дошли до крыльца. Кузьма вылетел на порог так стремительно, будто его из избы выплюнуло. Увидел их. Увидел Яра, висящего на Зорином плече. Увидел пса. И сел прямо на пороге.

— Ой, — сказал он слабым голосом. — Ой мамочки!

Потом вскочил.

— Вы живые! Вы мокрые! Вы бледные! Он опять умирает? Она опять молчит? Чёрный, ты правда пришёл?! Ой, я сейчас сам лягу!

— Кузьма, — хрипло сказала Зоря, затаскивая Яра на крыльцо, — если хочешь ляг, только не под ноги.

Домовой моментально заметался.

— Так. Так. Сейчас. Подушки! Вода! Тряпки! Печь горячая! Нет, сначала уложить! Нет, сначала ругаться! Нет, сначала выдохнуть!

Пёс остановился у ступеней. Дальше не пошёл. Кузьма, уже вцепившийся лапками в дверной косяк, вдруг замер и уставился на него так, будто вспомнил, что кроме паники существует ещё и почтение.

— Спасибо, — выговорил он неожиданно серьёзно.

Пёс посмотрел на него. Потом на Зорю. Потом на Яра.

И медленно опустил голову — не совсем как поклон, но близко. После этого развернулся и так же бесшумно ушёл в ночь. Кузьма проводил его взглядом, кивнул и только потом захлопнул дверь.

— Всё, — выпалил он. — Теперь можно ужасаться в тепле. Давайте сюда вашего недобитого героя.

Яр, к чести его упрямства, попытался сказать, что сам дойдёт. Но не дошёл.

До лавки они дотащили его почти вдвоём: Зоря — плечом, Кузьма — бесконечным потоком указаний, в которых пользы было меньше, чем шума, но почему-то от этого шумного мельтешения тоже становилось легче.

— Сюда! Нет, не туда! Голову выше! Матушка-печка, да вы как мешок с зерном его кладёте! Осторожнее, он же у нас один!

— Кузьма, — выдохнул Яр, уже почти лёжа, — замолчи.

— Не могу! Я на нервной почве разговорчивый!

Зоря сдёрнула с Яра пояс, разрезала старую повязку, увидела пропитавшуюся кровью ткань и коротко прикрыла глаза.

— Ну конечно.

— Что? — немедленно пискнул Кузьма.

— Ничего хорошего.

— Это я и без тебя понял!

Она быстро развела в миске отвар, достала чистые тряпки, мазь, иглу. Яр увидел иглу и нахмурился.

— Не нравится мне это.

— Мне тоже, — сказала Зоря. — Но ты опять всё испортил.

— Я помогал.

— Ты кровил.

— Это тоже форма участия.

Кузьма трагически застонал в уголке.

— Они сейчас будут кокетничать над рваными внутренностями. Я не выдержу.

— Тогда выйди, — предложила Зоря.

— Нет! Я останусь страдать здесь, как близкий родственник.

Она промыла рану. Яр стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

Зоря работала быстро, почти жёстко. Только пальцы у неё временами подрагивали — не от усталости уже, а от того, что стоило ей на миг задержать взгляд на тёмной крови, как перед глазами вставала река, сорванный круг и его бледное лицо в тот миг, когда он едва не рухнул на берегу.

— Не вздумай отключаться, — сказала она тихо.

— Я не...

— Яр.

Он открыл глаза, которые успел прикрыть на секунду.

— Не засну.

— Хорошо.

— Ты дрожишь.

Зоря зло дёрнула нитку. Он выдохнул сквозь зубы.

— Не болтай.

— Ты дрожишь, — повторил он упрямо.

— Потому что ты идиот.

Кузьма всхлипнул так жалобно, будто это признание ранило лично его.

— Вот. Вот! Я всегда говорил, что любовь — это ужасное испытание для всех вокруг.

— Замолчи, — не поднимая головы, сказала Зоря.

— Уже молчу, — тут же шепнул он и правда затих.

Ненадолго. Когда перевязка была закончена и Яр, бледный, но всё ещё упрямо живой, откинулся на подушку, Зоря наконец позволила себе сесть.

Прямо на пол у лавки. Просто потому, что ноги больше не хотели держать. Кузьма тут же подскочил.

— А ты чего?!

Зоря подняла на него усталый взгляд и едва промямлила:

— Сижу.

— Это подозрительно.

— Не начинай.

Он прищурился, оглядел её с ног до головы и вдруг заметил:

— Что у тебя с рукой?

Зоря посмотрела на своё запястье.

Там, где речная нить хлестнула её, по коже тянулся тонкий тёмный след — как ожог, только холодный. Почти чёрный по краям. Кузьма охнул. Яр мгновенно приподнялся, несмотря на боль.

— Покажи.

— Лежи, — тут же сказала она.

Но Яр настоял:

— Покажи.

Пришлось протянуть руку. Он взял её осторожно, очень осторожно — так, будто боялся причинить ещё боль — и посмотрел на след. Лицо его стало жёстким.

— Это опасно?

— Пока не знаю.

— Зоря.

— Пока не знаю, — повторила она уже тише. — Если это просто отметина от связи — сойдёт. Если она успела зацепиться глубже...

Кузьма сел прямо там, где стоял.

— Нет, — сказал он. — Нет. Мне это совсем не нравится. Я требую, чтобы сегодня все беды закончились.

— Очень хорошее требование, — устало сказала Зоря. — Жаль, мир его не слышал.

И только после этих слов в доме наконец стало по-настоящему тихо. Печь потрескивала.

Где-то за стеной шуршал ночной сад.

Яр всё ещё держал её руку.

Кузьма сидел на полу, прижав лапки к груди и явно собираясь не спать до утра. А у Зори в голове стучало одно и то же слово.

Поздно.

Не угроза. Не просто злоба утопленницы. Предупреждение.

И чем дольше она сидела в этом тёплом, живом доме, тем яснее понимала: Марья сказала его не о себе.

О чём-то другом. О том, что уже началось. И чего они пока даже не увидели.