Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Зоряна, — сказал он хрипло.

Его голос был совсем не тот, каким он кричал тогда. Тогда в нём была ярость, тупая, рвущаяся наружу, удобная в своей слепоте. Сейчас — только усталость и стыд.

Зоря молчала. Он сжал шапку ещё сильнее.

— Я... поговорить пришёл.

— Говори, — сказала она спокойно.

Он на миг отвёл глаза. Потом снова посмотрел на неё. И именно это было труднее всего — видеть, как взрослому, сильному мужику тяжело заставить себя выговорить нужное.

— Я тогда... на тебя накричал, — сказал он. — И потом тоже. Говорил, что ты виновата. Что сына моего не уберегла. Что это из-за тебя. Что... — Он осёкся, будто сами эти слова теперь жгли ему рот. — Не должен был.

Зоря слушала молча. Лицо её оставалось спокойным. Только сердце почему-то стукнуло сильнее. Потому что в деревне к ней привыкли или требовать, или бояться. Просить прощения — нет.

— Не ты его в воду толкнула, — продолжил отец Мирона. — Не ты смерть на него звала. А я... с горя будто умом тронулся. Хотел хоть на кого-то это скинуть. На тебя удобнее было. Ты одна. Ты сильная. На сильных всегда проще вину валить.

Он говорил неровно, с паузами, но каждое слово было тяжёлым, настоящим. Яр не шевелился.

Кузьма тоже. Даже воздух во дворе будто прислушивался.

— Прости меня, — сказал мужчина наконец. — Если сможешь.

Тишина после этих слов стала ещё плотнее. Зоря смотрела на него долго. Смотрела на грубые, натруженные руки, на пальцы, сминающие шапку, на сгорбленные плечи человека, у которого смерть сына вынула кусок души, а вместе с ним и часть гордости.

И злости в ней сейчас не было. Была усталость. Была память. Было понимание, как легко горе делает людей жестокими. И как редко потом хватает сил прийти обратно.

— Я не держу на тебя зла, — сказала она наконец.

У него дрогнуло лицо. Не сразу в облегчение. Скорее в неверие.

— Не держишь?

— Нет, — ответила Зоря. — Но и забывать не обещаю.

И вот тогда он впервые за всё время криво, очень устало улыбнулся.

— И не надо, — сказал он тихо. — Это честно.

Он нагнулся, поднял с земли мешок, который, видимо, принёс и всё время держал за ногой, и поставил его у забора.

— Здесь мука. И копчёное мясо. Не откуп. Просто... спасибо. За то, что пришла. За то, что сделала, что смогла.

Зоря чуть кивнула. Он кивнул в ответ — ей, потом Яру, будто признавая в нём своё присутствие рядом, потом почему-то Кузьме тоже. Домовой от неожиданности даже вытянулся в струнку и прижал лапку к груди, как важный чиновник. Отец Мирона развернулся и пошёл к калитке. Тяжело. Медленно. Но спина у него на выходе была уже не такой сломанной, как на входе. Кузьма молчал ровно три удара сердца. Потом очень тихо сказал:

— Ну надо же.

Зоря не ответила. У неё внутри странно потеплело. Не радостно. Не легко. Но так, будто что-то старое, стиснутое, всё-таки чуть отпустило. Яр посмотрел на неё. Очень внимательно. Очень спокойно. И она вдруг поняла, что он видел сейчас не просто разговор. Он просто принимал её такой, какой она была.

Это было очень опасно. Не магически. Гораздо хуже. Она слишком остро помнила, какой он на ощупь:

горячий после сна, твёрдый под руками, живой всем своим весом и силой, с той скрытой мощью в плечах и груди, которую не сотрёт даже боль. И от одних этих воспоминаний в груди снова делалось неустойчиво.

— Ты опять задумалась, — сообщил Кузьма, не открывая глаз.

Зоря резко подняла голову.

— Нет.

— Врёшь.

— Сегодня все сговорились?

— Нет, — важно ответил домовой. — Просто у тебя лицо делается такое, когда ты или злишься, или думаешь о ком-то слишком подробно.

Она медленно положила верёвочку на стол.

— Кузьма.

— Всё, всё. Я старый, я немой, меня здесь нет.

В этот момент скрипнула лавка у стены. Яр поднялся. Двигался он уже лучше, чем утром, хотя Зоря всё равно слишком внимательно следила, не поведёт ли его, не поморщится ли сильнее обычного. Но он только поправил пояс, медленно расправил плечи и подошёл ближе к окну.

Снаружи лес темнел мягко, спокойно. Не так, как ночью у реки. Сейчас он был просто лесом: большим, тёплым, вечерним, с тенью между стволами и золотом на верхушках сосен. Яр повернулся к ней.

— Зоря.

Она подняла глаза.

— Что?

— Пойдём прогуляемся.

Кузьма, не открывая глаз, сказал:

— Нет.

Ни Зоря, ни Яр даже не обернулись.

— Куда? — спросила она.

— В лес, — ответил он.

На этих словах Кузьма всё-таки открыл один глаз.

— Я повторю, — сказал он мрачно. — Нет.

Зоря смотрела на Яра.

Он стоял в мягком вечернем свете, и этот свет делал его ещё опаснее для её душевного равновесия. Лицо уже не такое бледное, как утром. Волосы чуть растрепались. У горла рубаха снова была расстёгнута на одну лишнюю пуговицу, и в полутьме дома слишком хорошо виднелась сильная шея, тень в ключицах, ровная линия груди под тканью.

— Тебе нельзя долго ходить, — сказала она.

— Мы недолго.

— И если тебе станет хуже...

— Скажу.

— И немедленно.

— Как прикажешь.

— И никаких подвигов.

На этот раз он всё-таки чуть улыбнулся.

— Это будет очень скучная прогулка.

Зоря невольно тоже улыбнулась — совсем краем губ.

— Я на это и рассчитываю.

Кузьма сполз с подоконника с видом человека, которого опять предали самые близкие.

— То есть вы серьёзно, да? После воды, мёртвых, крови и извиняющихся людей вам мало впечатлений? Вам теперь ещё и красивый вечер подавай?

— Именно, — сказал Яр.

— Невыносимые, — простонал домовой. — Оба.

Зоря встала из-за стола. Почувствовала, как от долгого сидения чуть тянет спину, как под тканью платья живёт ещё усталость ночи. Но рядом с этой усталостью уже рождалось что-то другое.

Ожидание. Тихое. Тёплое. Почти девичье — и оттого особенно раздражающее. Она взяла с крючка плащ. Яр ждал у двери.

И когда она подошла ближе, пространство между ними снова стало тесным — слишком полным его тепла, его роста, его тела рядом. Зоре пришлось поднять лицо, и