Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

от этого она опять ощутила слишком ясно, какой он большой. Не просто высокий — весь. В плечах. В груди. В силе рук. В спокойной тяжести присутствия.

Если бы он сейчас просто коснулся её локтя, этого уже было бы достаточно, чтобы вечер перестал быть безопасным.

К счастью. Или к несчастью. Он не коснулся. Только открыл дверь и, пропуская её вперёд, сказал:

— Идём?

За спиной трагически вздохнул Кузьма.

— Если не вернётесь к темноте, я начну ворчать заранее.

— Ты и так начнёшь, — заметила Зоря.

— Но тогда у меня будет уважительная причина!

Она вышла на крыльцо. Вечерний воздух мягко обнял лицо. Пахло хвоей, травой, остывающей землёй и дальним лесом. За оградой тянулась тропа, по которой можно было идти не к беде, не к обряду, не к чужой смерти — просто вперёд. И это почему-то волновало сильнее, чем должно.

Глава 36

Тропа за оградой встретила их мягкой вечерней тишиной.

Не той, что висела у реки — тяжёлой, настороженной, будто мир затаил дыхание, — а лесной, живой. Здесь тишина была соткана из множества маленьких звуков: далёкого стрекота, шороха травы под ногами, редкого стука дятла где-то в глубине, тихого шелеста верхушек, куда ещё цеплялся поздний свет.

Солнце уже клонилось к закату. Золотой свет ложился на тропу длинными полосами, пробивался между стволами сосен, скользил по мху, по корням, по низким ветвям можжевельника. От земли поднимался тёплый запах хвои, сухой коры и прогретых за день трав.

Зоря шла первой несколько шагов. Потом замедлилась. Яр догнал её без слов. И теперь они шли рядом.

Не слишком близко.

Но достаточно, чтобы она чувствовала его всем телом — не касанием, а присутствием. Тёплым, плотным, слишком ясным. Он был чуть выше неё на тропе, и, когда путь сужался, его плечо оказывалось совсем рядом с её плечом, его рука — почти у её руки. Иногда между ними оставалась только ладонь воздуха, и Зоря ненавидела себя за то, что замечает это каждый раз.

Лесной свет делал его другим.

Во дворе, под солнцем, он казался простым и живым — раненым, но уже возвращающимся к себе. Здесь же, в полутени, на фоне стволов и тёплой зелёной темноты, в нём опять сильнее проступало что-то звериное. Не страшное. Скорее глубокое. Тихая, тяжёлая внимательность, с которой он вслушивался в лес, в вечер, в саму дорогу под ногами.

Зоря искоса посмотрела на него.

Он шёл медленно, как и обещал. Но даже в медленности чувствовалась его сила — в шаге, в ровной постановке ноги, в том, как двигались под рубахой плечи и спина. Рана всё ещё сказывалась: иногда он чуть осторожнее переносил вес, иногда дыхание становилось глубже, когда тропа шла в горку. Но это не делало его слабее в её глазах.

Наоборот.

Было что-то особенно опасное в том, как сильный мужчина пытается скрыть усталость. Как продолжает держать спину ровно, когда ему больно. Как молчит не потому, что нечего сказать, а потому, что не хочет жалости.

— Ты опять слишком внимательно на меня смотришь, — сказал Яр, не поворачивая головы.

Зоря тут же отвела взгляд.

— Врёшь.

— Нет.

— Ты смотришь вперёд.

— И на тебя тоже.

— У тебя глаза на боку?

Теперь он всё-таки покосился на неё. И уголок его рта дрогнул.

— Почти.

Зоря фыркнула.

— Самодовольный.

— Немного.

Тропа плавно свернула между двумя соснами, и здесь было уже прохладнее. Тень ложилась гуще, воздух становился влажнее. Где-то неподалёку, за кустами орешника, тихо зашелестело что-то мелкое — мышь или ёж.

Зоря выдохнула. Медленно. Глубже, чем до этого. Яр это услышал.

— Полегче? — спросил он.

Она помолчала. Не потому, что не знала ответа, а потому что слишком хорошо его знала.

— Да, — сказала наконец. — Здесь лучше.

— Потому что лес свой?

— Потому что он честный. Если хочет убить — хотя бы не притворяется.

Яр тихо усмехнулся.

— Хорошее утешение.

— Для меня — да.

Несколько шагов они снова молчали. Зоря смотрела под ноги, на тонкие корни, на мох, на жёлтые иголки хвои, и чувствовала, как отпускает тело. Не полностью. Рука всё ещё неприятно ныла, усталость никуда не делась. Но лес словно снимал с неё тонкую липкую плёнку чужого взгляда, которая осталась после реки.

Рядом Яр шёл так ровно, что через некоторое время она почти привыкла к его теплу возле локтя. Почти.

Только когда тропа вдруг сузилась у поваленного ствола, ей пришлось взять чуть влево, а ему — чуть ближе к ней. Его ладонь легла ей на талию — всего на мгновение, чтобы придержать, пока она перешагивает корень.

Но этого мгновения оказалось слишком много. От его руки по спине словно разошлось тёплое короткое пламя. Сквозь ткань платья она почувствовала всё: жар его ладони, ширину пальцев, силу, в которой не было ни грубости, ни сомнения — только естественная уверенность, что он удержит, если надо. Зоря ступила дальше, но внутри будто что-то запнулось. Яр сразу убрал руку. Слишком быстро. И от этого стало ещё хуже.

— Спасибо, — сказала она чуть суше, чем хотела.

— Пожалуйста.

Они прошли ещё несколько шагов. И Зоря слишком ясно ощущала то место на талии, где только что лежала его ладонь. Как будто ткань там всё ещё хранила тепло. Как будто тело запомнило прикосновение лучше, чем голова.

— Ты напряжена, — сказал Яр тихо.

— Нет.

— Не обманывай.

— Сегодня все решили, что у меня на лице всё написано?

— Когда ты врёшь — да.

Она искоса посмотрела на него. Свет заката скользнул по его шее, по тёмным волосам, по выступающей линии скулы. Он был красив. Непросто, не так, как бывают красивы мальчишки с чистыми руками и легкомысленными улыбками. По-другому. Тяжело. По-мужски. Так, что взгляд о нём не скользит, а задерживается. Широкий. Тёплый. Сильный. С тем самым телом, которое не просит внимания, но всё равно забирает его себе. Зоря отвела взгляд прежде, чем мысли пошли дальше, чем им следовало.

— А ты? — спросила она, чтобы отвести разговор. — Бок не тянет?

— Тянет.

Она сразу повернулась к нему.

— Что?

— Я же сказал, если станет хуже — скажу.

— И ты говоришь это так спокойно?!

— А как надо? С трагедией?

— С умом.

Он хмыкнул.

— Тогда да. Тянет. Но