Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

не поняла, в какой миг подалась навстречу. Только вдруг оказалось, что её ладонь лежит у него на груди — поверх рубахи, там, где под тканью мощно и ровно бьётся сердце. И это ощущение — его сердцебиение под её рукой, живое тепло, крепость тела — оказалось почти невыносимо сильным.

Яр поцеловал её глубже. Не резко. Но уже без прежней осторожной проверки.

И Зоря вдруг почувствовала, как всё тело откликается сразу: дрожью в коленях, жаром под кожей,

желанием подойти ещё ближе, чтобы не оставалось этой мучительной границы между ними.

Её пальцы сами сжали ткань у него на груди.

Под ней чувствовались твёрдые мышцы, тепло, жизнь. Вторая рука поднялась к его плечу. Широкому.

Горячему. Слишком правильному под ладонью. Яр тихо выдохнул ей в губы и положил ладонь ей на талию.

Вот тогда она совсем пропала.

Потому что эта ладонь — большая, тяжёлая, уверенная — сразу сделала её слишком чувствительной ко всему: к теплу собственного тела, к близости его бедра, к силе руки у неё на спине, к тому, как легко он мог притянуть её ближе и всё же не делал этого резко.

Он держал её так, словно знал: ещё чуть сильнее — и она уже не сможет притворяться, что всё под контролем.

Зоря отстранилась первой только потому, что иначе просто задохнулась бы.

Совсем немного. На один вдох. Лоб её почти касался его подбородка. Она дышала быстро.

Сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Яр тоже дышал чуть глубже обычного.

Кузьма на столе издал звук человека, который сейчас либо расплачется, либо напьётся от счастья.

— Я... — начал он шёпотом. — Я просто хочу сказать, что если вам нужно, я могу очень деликатно выйти в сени и потом вернуться уже старым и всё понимающим.

Зоря закрыла глаза. Яр уткнулся лбом ей в висок и тихо, совершенно бессовестно, засмеялся. И от этого смеха, от близости, от ещё живого на губах поцелуя Зоре захотелось то ли тоже рассмеяться, то ли стукнуть обоих.

— Кузьма, — выдохнула она.

— Всё, молчу, — торопливо сказал домовой. — Но вообще-то я был свидетелем исторического события.

Глава 38

В доме было мягко и уютно: уже совсем стемнело, печка потрескивала, лучина горела желтым ровным светом. Вечер после леса тянулся неспешно, никуда не торопя. Кузьма, закончив наедаться пирогом и сладко зевнув, делал вид, что очень занят у водника — а на самом деле изредка бросал на людей хитрые взгляды и прислушивался.

Зоря присела к столу, на котором стояла простая рябиновая настойка в пузатом пузыре, которой осталось от осени чуть больше половины. Яр сел напротив, лицо у него было задумчивое, плечи чуть расслабились только сейчас, когда их наконец оставили вдвоём.

— Будешь? — спросила она, протягивая кружку.

Он медлил, но взял.

— Сегодня — да.

Она себе налила чуть, себе тоже — немного. Настойка ярко пахла травами, осенью, где-то в глубине — медом.

Пару мгновений они молча смотрели, как огонь отбрасывает их тени на стену. Потом Яр поднял кружку:

— Ну?.. За что?

Она улыбнулась краем рта.

— За то, что всё ещё живы. Чтобы это было не напрасно.

Он чуть кивнул — и они выпили. Настойка обожгла горло, растеклась тёплым потоком по груди.

На некоторое время между ними повисла хорошая, спокойная тишина.

Зоря первой нарушила её:

— Ты когда-нибудь думал… что мог бы жить по-другому?

Яр чуть нахмурился.

— До раны?

— До… всего. До реки, до зверя. — Она глотнула ещё.

Он медленно провёл по кружке пальцем.

— Иногда. Чаще — нет. У меня всегда были “дела”, чтобы не думать. Сначала дом. Потом лес. Потом ты.

Она улыбнулась, больше устало, чем с весельем.

— Хорошо звучит. Я вот умею думать о худшем даже когда надо просто жить.

Он присмотрелся к ней.

— Когда это у тебя началось?

— Давно, — пожала плечами Зоря. — С самой первой смерти. Бабка… научила не только травы различать. Она была… страшная, но честная. С ней всегда знала, что любая радость — на время.

Яр медленно поставил кружку.

— А родители?

Зоря выдохнула, глядя на стол.

— Мать… болела. Не говоря, всё делала через силу. Отец ушёл — решил, что ведьмин ребёнок не для него. Мама нас с бабкой выносила, как могла. Я даже, кажется, на неё похожа была — и лицом, и характером.

— И сейчас похожа, — тихо сказал Яр.

Она горько усмехнулась:

— Вот только мертвая она давно. А я всё ещё каждую ночь живу, будто её взгляд давит мне на плечи.

Он хотел было сказать что-то ободряющее, но промолчал: этого не сказали бы вслух для утешения — да и она не простила бы.

— Мне тогда было десять, — продолжила Зоря. — Когда умерла бабка, мать сломалась совсем. А потом одна весна, и… осталась только я.

Тон у неё был странный: без слёз, без надлома, как будто пересказ жизни, а не её боль. Только пальцы сжались в стакане, плечи чуть согнулись.

Она посмотрела на Яра — честно, открыто:

— Я сама по себе всю жизнь. Иногда кажется, если перестану держаться, исчезну вовсе.

Яр долго молчал. Потом заговорил и сам.

— Понимаю. — Голос у него стал ниже, чем обычно.— Моя сестра… звали её Алёна. Младше меня на шесть лет. Мать умерла рано — болезнь. Отец не выдержал — спился. Я был старший. Считал, что могу всё. Думал, спасу и себя, и её.

Он сжал кулак на столе.

— Но однажды… ночью. Был такой же лес, только весна. Я шёл за дровами, а её забыли закрыть в избе. Нашли утром… на берегу.

Зоря слушала молча, ничего не перебивая. Напиток в горле стал вдруг очень горьким. Он смотрел в пустоту, голос был спокоен, но в нём прозвучала усталость.

— С той поры мне казалось, что я должен выжить за всех. За мать. За сестру. За себя. Словно если ещё хоть раз не уследить — и все уйдут. А я останусь. Один.

Зоря увидела в его лице жесткую линию челюсти, дрожащую в уголке губ силу; он не из тех, кто жалуется — и потому слушать это было особенно больно. Она не сказала слов, которые говорят “всё будет хорошо”. Она просто осторожно положила свою ладонь сверху на его —