Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Кузьма перевёл взгляд с одного на другого и обречённо вздохнул:

— Хорошо, хоть утро у нас началось привычно.

Зоря упёрлась ладонями в стол.

Она была зла.

На него.

На себя.

На то, что часть её испытывает глупое, совершенно несвоевременное облегчение от этих слов.

Он не оставит её одну.

Как будто этого вообще можно было от него ждать.

И как будто именно этого она втайне не хотела больше всего.

— Ты не понимаешь, — сказала Зоря, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если это уже не Марья, а то, что за ней, то там может быть совсем другой голод. Другая сила. Её нельзя ударить ножом, от неё не уйдёшь просто по лесу. И если ты опять полезешь вперёд...

— Я не полезу вперёд, — перебил он. — Я буду рядом.

Эти слова осели в ней куда глубже, чем следовало.

Рядом.

Простое слово. И от него вдруг снова слишком живо вспомнилось: его дыхание у неё на виске,

рука на талии, утреннее тепло, как мало между ними оставалось воздуха.

Она отвела взгляд.

Это было не время.

Совсем не время.

Но тело, кажется, жило по своим законам и помнило всё независимо от её воли.

— Хорошо, — сказала она слишком резко. — Будешь рядом. Но слушаешься меня сразу. Без споров. Без героизма. Если говорю назад — отходишь. Если говорю не смотреть — не смотришь. Если говорю бежать — бежишь.

— Даже если это будет не очень достойно?

— Особенно тогда.

Яр кивнул.

Слишком просто.

И от этого ей стало ещё тревожнее.

Кузьма вскинул лапку.

— А мне что делать? Кроме того, чтобы паниковать с пользой.

Зоря уже рассыпала соль по подоконнику и вдоль порога, чертя ножом мелкие знаки в стыках досок.

— Ты остаёшься здесь. Следишь за домом. Никого не впускаешь без моего слова. Даже если это я.

Домовой вытаращил глаза.

— Что значит “даже если это ты”?!

— То и значит. Если кто-то придёт с моим лицом — не открывай.

Кузьма побледнел так, что его и без того светлая мордочка стала почти мучной.

— Нет. Нет, вот это уже совсем плохие разговоры.

— Поэтому и слушай внимательно.

Яр вдруг сказал:

— Значит, оно может принимать чужой вид?

— Не принимать, — ответила Зоря, продолжая чертить. — Подбираться через память. Через желание. Через знакомое. Вода любит отражения. А то, что сидит за ними, ещё больше.

Она закончила первую отсечку и обернулась к нему.

— Потому и следы у двери. Не ломилось. Смотрело. Принюхивалось. Ищет слабое место.

— Нашло? — тихо спросил Яр.

Зоря посмотрела на него.

Потом на своё запястье.

Потом снова на него.

— Пока нет, — сказала она.

Но в голосе её самой не было полной уверенности.

Он подошёл ближе.

Настолько, что Кузьма сразу очень деликатно отвернулся к печи, сделав вид, будто изучает трещину в заслонке.

— Дай руку, — тихо сказал Яр.

— Зачем?

— Дай.

Она протянула.

Он взял её запястье осторожно, большим пальцем едва касаясь тёмного следа.

Тот отозвался холодной болью, но слабой. Терпимой.

Зато всё остальное стало совсем не терпимым.

Потому что после ночи и утра любое его прикосновение ощущалось сильнее, чем должно. Его пальцы были тёплые, уверенные. Кожа на ладони — чуть шершавая. И в том, как он держал её руку, не было суеты, не было жалости. Только внимание и та тихая близость, которая почему-то ранила сильнее любой нежности.

— Если станет хуже, скажешь, — сказал он.

Не спросил.

Потребовал так же спокойно, как она требовала от него.

У Зори дрогнули губы.

— Ты очень быстро учишься плохому.

— У лучшей наставницы.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Потом выдернула руку — не грубо, но резко enough, чтобы вернуть себе хоть часть внутреннего равновесия.

— Хватит, — сказала она. — Надо собираться.

И тут, будто дождавшись именно этой секунды, с улицы донёсся далёкий, рваный, животный звук.

Не вой.

Не лай.

Мычащий, надсадный крик скотины перед смертью.

Все трое замерли.

Кузьма медленно опустил лапки.

Яр повернул голову к двери.

Зоря почувствовала, как холод по спине пошёл уже не от следа и не от воды — от чистого знания: времени действительно нет.

Она быстро затянула мешочек с солью, сунула его в карман, взяла нож, перевязь, плащ.

— Всё, — сказала она. — Пошли.

Яр уже потянулся за своим поясом.

Кузьма пискнул:

— А завтрак?

Зоря и Яр одновременно посмотрели на него.

Домовой шмыгнул носом.

— Ну мало ли, — пробормотал он. — Вдруг это наш последний спокойный голод.

Глава 41

После слов Зори в доме стало особенно тихо. Даже Кузьма, который обычно находил возможность пожаловаться в любой обстановке, на этот раз только тяжело вздохнул и начал суетиться уже молча, как суетятся перед настоящей бедой, а не перед обычной домашней тревогой.

Зоря быстро собиралась. Она двигалась резко, но не беспорядочно: взяла сумку, проверила, на месте ли мел, нож, соль, моток нити, пузырёк с настойкой, сухие травы и свёрток с углём. На ходу она повязала волосы плотнее, накинула поверх рубахи платье, затянула пояс и уже потянулась за плащом, когда почувствовала на себе взгляд Яра.

Он стоял у лавки, уже собранный, и только поправлял ремень. После сна и внезапного пробуждения волосы у него всё ещё были растрёпаны, ворот рубахи остался неровно застёгнут, а лицо, несмотря на утреннюю серость, сохраняло остатки того тепла, которое Зоря успела увидеть совсем близко, прежде чем их поднял стук в дверь. Это раздражало её особенно сильно именно потому, что замечалось само собой.

Она строго посмотрела на него и сказала, что если он сейчас упадёт где-нибудь посреди улицы, то она даже не станет делать вид, что удивлена. Яр на это только спокойно ответил, что собирается идти рядом, а не падать. Его голос звучал тихо и ровно, но Зоря уже знала, что это значит: переубедить его не получится.

Кузьма, забравшийся на край сундука, нервно теребил край собственного передничка и ворчал, что с самого утра у него нехорошее предчувствие, а он, между прочим, очень ценит предсказуемые дни, в которых главная беда — это скисшее молоко, а не очередная нечисть. Зоря велела ему запереть дом изнутри, никому не открывать и не выпускать из головы ни одного её слова. Потом