Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

тихо и лично, что на миг заглушил даже стук в дверь. Зоря посмотрела на его пальцы у своей кожи. На лицо — ещё сонное, близкое, слишком открытое после ночи. И сердце неприятно, сладко сжалось.

— Потом, — ответила она так же тихо. — Сначала убью того, кто нас разбудил.

Яр едва заметно усмехнулся. Кузьма, уже свесившийся с печи, страдальчески простонал:

— Нельзя ли сначала открыть, а потом убивать? Я ещё не завтракал.

Зоря накинула тёплый платок на плечи, пригладила волосы ладонью и пошла к двери. Каждый шаг возвращал её в утро. В дом. В обычную тревогу. Но внутри всё ещё жило слишком многое: тяжесть Яровой руки на талии, его сонный взгляд, их вчерашняя близость, то короткое, почти невозможное ощущение покоя, которое успело родиться между вторым и третьим ударом в дверь.

Она открыла засов резко.

На пороге стоял староста.

Тяжело дышащий, взмокший, будто не шёл сюда, а бежал. Шапка съехала набок, глаза красные, лицо серое от недосыпа и страха. На нём был вчерашний кафтан, наспех накинутый поверх рубахи, и вся его фигура казалась какой-то осевшей, словно ночь с него живьём содрали. Зоря с первого взгляда поняла: случилось.

Староста глянул на неё, потом — через её плечо в дом, явно заметив движение Яра в полумраке, но сейчас ему было уже не до чужих тайн.

— Скот, — выдохнул он. — Опять.

Зоря застыла.

— Что?

— С утра... ещё затемно начали. У Семёновых корова легла — глаза белые, пена пошла. У Прохора телёнок уже мёртвый. У Пелагеи две овцы будто с ума сошли, бьются о загородь, потом валятся. И в низине опять... опять вода тянет холодом, люди говорят.

В доме стало очень тихо. Даже Кузьма не пискнул. Зоря медленно выпрямилась. Вся сонная мягкость ушла из неё сразу. Словно и не было ни тёплой постели, ни мужского тела рядом, ни сонного “доброе утро”.

Осталась ведьма.

— Не может быть, — сказала она тихо.

Но уже знала: может. Если бы Марья просто рвалась к живому из голода, ночной запечатки должно было хватить хоть на несколько дней. Не навсегда — но не до рассвета же.

Значит, дело глубже. Значит, она была права. Поздно — не просто злобный шёпот утопленницы.

Староста сглотнул.

— Люди боятся, Зоряна. Я и сам... — Он осёкся и провёл ладонью по лицу. — Мы думали, всё. Думали, ты справилась.

— Я и справилась, — отрезала она.

Но в голосе её уже не было уверенности, только злость на саму себя. Из-за спины донёсся низкий голос Яра:

— Тогда почему оно вернулось?

Староста только сейчас посмотрел на него толком. Яр стоял у лавки, уже поднявшись, несмотря на её предупреждение. Рубаха чуть смялась после сна, волосы были растрёпаны, лицо ещё хранило следы ночи, но взгляд стал жёстким сразу, как только прозвучало слово “снова”.

Зоря едва заметно сжала зубы. Потому что очень хотела приказать ему сесть обратно. Потому что он всё ещё был бледнее, чем должен. Потому что ей слишком живо помнилось, как эта же грудь поднималась рядом с ней в полусне ещё несколько минут назад.

Но сейчас было не до этого. Староста растерянно развёл руками.

— Не знаю. Я откуда знаю? Моё дело — прийти и сказать. Там уже люди собираются. Если это опять... если опять смерть пойдёт, они не выдержат.

— А я, значит, выдержу, — процедила Зоря.

Он опустил глаза. Не из обиды — из стыда.

— Не то хотел сказать.

Она провела ладонью по лицу. След на запястье отозвался холодной иглой. И в эту секунду Зоря вдруг поняла ещё кое-что. В доме пахло не только рассветом и печной золой. Сквозь открытую дверь тянуло сыростью.

Речной. Гнилой. Едва уловимой.

Она резко повернула голову к порогу. Там, прямо на старых досках крыльца, темнел мокрый след Один. Потом второй. Как будто кто-то босой стоял ночью у самой двери. Смотрел. Ждал.

А потом ушёл обратно в предрассветный сумрак. У Зори внутри всё похолодело.

— Кузьма, — сказала она очень тихо.

Домовой уже был рядом. Маленький, бледный, с круглыми глазами.

— Я вижу, — пискнул он. — Я уже вижу.

Яр шагнул ближе к двери. Зоря вскинула руку, не давая ему переступить порог.

— Не трогай.

Он остановился сразу, но взгляд его стал ещё темнее.

— Это её?

— Не знаю, — сказала Зоря. — Но если да, то ночью она была здесь.

Староста побледнел так, будто его ударили.

— У дома?!

— У дома, — повторила Зоря.

Тишина повисла такая, что слышно было, как у старосты тяжело ходит дыхание. Потом он сипло сказал:

— Что делать?

Зоря смотрела на мокрые следы и чувствовала, как внутри медленно поднимается знакомая ярость. Не страх. Не растерянность. Ярость. На реку. На Марью. На себя. На это проклятое “поздно”, которое теперь начинало раскрываться всё шире.

Она медленно подняла голову.

— Сначала, — сказала Зоря, и голос её снова стал тем низким, холодным голосом ведьмы, от которого люди перестают перебивать, — никто не подходит к низине. Никто не поит скот от реки. Никто не выходит по одному до темноты. Всех детей держать в домах.

— А потом? — спросил староста.

Зоря посмотрела в серое утро. Потом — на свой след на запястье. Потом — на Яра, стоявшего рядом слишком близко и слишком молча.

— А потом, — сказала она, — мы будем выяснять, что именно я не добила.

Глава 40

Староста ушёл не сразу.

Ещё какое-то время топтался у порога, будто надеялся, что Зоря сейчас скажет что-нибудь простое, понятное, человеческое. Что-нибудь вроде: “не бойтесь, к полудню всё пройдёт” или “это остатки, я сейчас окурю двор, и будет вам счастье”.

Но Зоря молчала.

Смотрела на мокрые следы на крыльце, на серый рассвет за спиной старосты и чувствовала, как внутри собирается холодная, злая ясность. Такая приходила к ней всегда в те минуты, когда страх уже успевал сгореть и оставлял после себя только работу.

— Я всё сказал, — пробормотал староста наконец. — Людям передам. Чтобы к низине не совались.

— Передай, — коротко ответила Зоря. — И ещё скажи: если кто-то видел ночью свет у реки, голос слышал, тень, сон дурной, следы на пороге — всё ко мне. Даже если кажется ерундой.

Староста кивнул так быстро, словно