Королевство теней и пепла - Дж. Ф. Джонс

мать заплетала ей волосы — тяжесть короны уже лежала на её плечах. А их отец — великий человек, тихая буря — сидел с книгой и своим низким голосом вызывал к жизни истории о воинах, что когда-то летели в бой на спинах Виверн.

И всё же, как бы ни любили её, Мэл всегда чувствовала себя снаружи, у стекла.

Ребёнком она проводила бессчётные ночи, устроившись на широких подоконниках открытых окон, глядя в бесконечность. Мечтая. Гадая, что там — за пределом королевства, ставшего ей клеткой. Ни одно иное королевство никогда не примет виверианскую принцессу, и всё же оставаться означало задыхаться под правдой, которой она не умела дать имя.

— Вот вы где, мои дорогие, — голос королевы был шёлком и дымом, обвил их, как запах старого ладана. Она полулежала на бархатной оттоманке — воплощённая непринуждённая грация. Её рога, высокие, изящные, украшенные чёрными камнями, мерцавшими в полутьме, — отмечали в ней одно из красивейших созданий, какие только были.

Мэл замялась, наблюдая, как Хейвен пересекла зал к матери и обняла её так, словно они расставались на целую жизнь.

Мэл не подошла.

Её мать была женщиной мудрости и доброты, королевой, любимой народом. Существо света в королевстве теней. Мэл не понимала, как такая светлая может быть её матерью.

Что-то мягко коснулось кончиков пальцев.

Мэл опустила взгляд. К королеве кралась пантера — телом чёрная, как пустота; очертания текли, словно живая дымка.

Тень.

Каждому королевскому ребёнку давали такую — зверя, рождённого из ночных кошмаров и полуночи, связанного защитить, сражаться, провести в Лес Безмолвных Криков, когда придёт смерть. Они являлись при рождении — выходили из тьмы, будто призваны из подземного мира.

У Мэл никогда не было своей.

Ни одно создание не поднялось из Леса Безмолвных Криков, чтобы претендовать на неё; ни один призрак не шепнул её имени, присягая на верность.

Ещё одно напоминание, что она — чужая.

В детстве она видела в родителях невысказанную печаль — жалость в глазах, когда её оставляли, а братья и сестра играли с существами, ставшими их спутниками на всю жизнь.

Мэл завидовала. Глубоко.

С тех пор она игнорировала тени.

— Мэл, что с тобой?

Голос матери был мягок. Знающий.

— Где отец?

— С твоим братом Кейджем, смотрят карты, — ответила королева. — Почему ты спрашиваешь?

Мэл не ответила. Она лишь подняла взгляд на голубое пламя в камине и проследила, как пантера свилась у огня, вперив в неё расплавленные глаза.

Как же ей хотелось опуститься рядом. Почувствовать, как тьма обнимает, позволить утащить себя в пустоту, где она наконец, наконец-то исчезнет.

Вместо этого она отвернулась и шагнула к открытому проёму окна. Внизу зевала бездна — растянутая в вечность.

Падение с такой высоты убило бы любого другого.

Но вивериане не боялись падать — когда у них были Виверны, которые не дадут им упасть.

Нет, Мэл боялась многого, но только не падения.

Тяжёлые двери Большого зала застонали, и их эхо ушло по пещеристому пространству, как вздох древнего зверя.

Первым вошёл король Озул; его теневые гончие рванули вперёд — призрачные силуэты текучим дымом скользили по воздуху. Они обнюхали воздух, стены, души внутри; светящиеся глаза прошили зал, будто могли прозреть сквозь кость и кровь и вкусить тайны, прячущиеся под ними.

Через секунду вошёл Кейдж — движения выверенные, лицо выточено из тихого раздражения. Никто не скрывал, как он недолюбливает, когда его выдёргивают из убежища книг: третий ребёнок всегда был книжником, мечтателем; его ладони лучше держали корешок тома, чем рукоять меча. Он был тонок там, где отец широк; собран там, где брат бурен; а взгляд — тёмный, острый, непостижимый — он весь был от матери.

Мамин любимчик.

Никто не дерзал бы сказать это вслух, и всё же это читалось в мягкой дуге её губ, когда она смотрела на него; в тихом благоговении их прогулок; в том, как она застывала, когда он играл на скрипке — будто его музыка могла привязать её душу к миру. Годами Мэл делала вид, что не замечает; отворачивалась, когда их смех летел по коридорам — лёгкий, беззаботный, как ветер в шуршащих мёртвых листьях садов.

Она давно поняла: зависть — вещь тихая, подкрадывающаяся.

Король направился к каменному столу, шаги отмеренные, присутствие — как гора: несокрушимое. Один короткий свист — и гончие беспрекословно легли у ног, как тени, получившие форму.

Он сел со вздохом, и в морщинах лица уже лежал груз мира.

Мэл вгляделась и отметила серебряные пряди в чёрных волосах, усталую осанку — король, который знал любовь, но не войну; построил правление на верности, а не на страхе. Он всё ещё был грозен, как в юности, и всё же Мэл видела — время, медленное, неумолимое, настигло его.

Она знала, как служанки украдкой смотрят ему вслед, как блеск восхищения вспыхивает у них в глазах. И понимала почему. Дело было не только в силе, не только в красоте, не только в короне. А в том, как он правил, как любил, как нес бремя королевства без жалобы.

Их взгляды встретились.

Мэл без колебаний уселась на подлокотник его кресла и коснулась губами его щеки. От него пахло землёй и железом, дымом и сталью — и чем-то древним. Его крупная ладонь накрыла её пальцы, тёплая, возвращающая в тело.

— Нам нужно поговорить наедине, — сказала она, голосом — шёпот грома.

Пальцы Мэл сильнее сжали его руку.

— Я сегодня видела Провидицу, — прошептала она.

В тёмных глазах на миг мелькнуло нечто неразличимое. Он коротко кивнул, лицо осталось непроницаемым; кашлянул, будто прочищая горло. Отвёл внимание. Миг растворился — семья вошла, и хрупкая интимность их обмена растворилась в присутствии других.

Это был их секрет много лет.

Началось, когда она была ещё малышка — шла рядом, и мир будто сжимался до двоих. Ей казалось: наконец моя очередь; будет нечто только её — связь, близость, что-то святое.

И всё же их прогулки вели не в сады смеха и историй, а к кромке Леса Безмолвных Криков.

К Провидице.

Король Озул водил её туда снова и снова — шаг ровный, голос спокойный — и искал что-то: ответ, истину, спрятанную между пророчеством и безумием. А потом вдруг перестал.

Словно то, что он искал, было не найти.

Но Мэл не перестала. Она продолжала ходить.

— Любимчик пожаловал! — воскликнул кто-то, и голос разорвал зал, как солнце тучу; в нём плясала привычная проказа говорящего.

Мэл обернулась ровно в тот миг, когда вбежал Кай Блэкберн — руки раскинуты,