Убью тебя нежно - Наталья Викторовна Косухина

– Залезай.

– Что? Оу… Спасибо, но не стоит… – Она замялась, сжимая ремешок сумки так, что костяшки пальцев побелели.

– Быстро, – отрезала я, и в моем голосе прозвучала сталь.

Тум, с опаской на меня покосившись, послушно вскарабкалась внутрь. Я последовала за ней. Дверь захлопнулась, отсекая нас от внешнего мира.

Я устроилась в своем просторном кресле, погружаясь в мягкую кожу, и резким, почти механическим движением откинула спинку. А затем откинула и ее. На удивленный и растерянный взгляд девушки я бросила, глядя в потолок:

– Нам долго ехать. Снимать будем до глубокой ночи. Поспи. Иначе не отработаешь нормально и будешь всех задерживать.

Слова вышли грубыми, колючими. Но… Я и так делаю ей одолжение, значит, потерпит мою неприветливость. Я устроилась поудобнее, прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от давящей тишины, которая повисла между нами.

Но тут едва слышно прозвучало:

– Спасибо.

И от этого мне стало еще паршивее. Тум чувствовала себя виноватой. А Айра фонила неодобрением. Прекрасная будет поездка!

* * *

– Снято! – радостно-уставший крик режиссера разрезал напряженную тишину. Поток людей потянулся к большой палатке, откуда веяло дурманящим ароматом кофе.

Я шла, чувствуя, как усталость тяжелым грузом оседает на плечах. И снова увидела ту же картину: Тум стояла в стороне. Ей кофе никто не налил, и в ее потухшем взгляде читалась горькая покорность.

Мой жест – подвезти девушку – заметили, оценили, но диверсий в ее адрес не прекратили. Поэтому, взяв кофе, я под неодобрительным взглядом помощницы протянула его Тум. У меня же был свой, общий я никогда не пила.

– Спасибо. – Голос девушки был тихим. Она жадно, обжигаясь, сделала глоток, пытаясь согреться. На улице стоял собачий холод.

Пока съемочная группа возилась с аппаратурой, в воздухе висел немой вопрос. Какие такие отношения заставляют меня заступаться за Тум? Я чувствовала на себе эти взгляды и игнорировала их – не собиралась ни перед кем отчитываться.

Вот новая команда режиссера огласила подготовку к следующей сцене. Актеры заняли свои места, среди них, стараясь оставаться незаметной, была и Тум. А ко мне на поваленное дерево, изображавшее скамейку, подсела Айра. Ее глаза, золотистые, как у хищницы, сузились.

– Глупая. Я же вижу, что она тебе не нравится. Зачем делаешь все это? Сказала же, что отпустила все давно и забыла. А сейчас из-за него…

Я поморщилась и отпила горячий напиток.

– Это мое личное решение. Да, она мне неприятна, но я не готова опускаться до уровня стаи. Эта девушка ни в чем не виновата. А то, что сейчас происходит, – это трусливая стадная жестокость. Я не могу и не хочу на это просто смотреть.

– Я и не призываю тебя радоваться или присоединяться! Но зачем лезть? Ты ее защищаешь, – не унималась помощница.

Внезапный визгливый скрип металла заставил меня вздрогнуть и обернуться. Высоко над площадкой неестественно замигал один из мощных софитов. Почему? Сказалось действие магических артефактов? Или что-то с питанием?

Дальше не было мыслей, только инстинкты. Моя рука вскинулась сама собой, и в воздухе над актерами вспыхнул едва заметный переливающийся магический щит. В ту же секунду софит, не выдержав магических колебаний, с оглушительным треском разлетелся на тысячи осколков. Они дождем хлынули на мой барьер, отскакивая в стороны с сухим колючим шелестом.

На секунду воцарилась гробовая тишина, а затем ее сменили оглушительный шум, испуганные крики и всеобщая суматоха. Ко мне бросились, хватая за руки, хлопая по плечу, благодаря сквозь дрожащие губы. Я кивала, отстраняясь, пытаясь оценить последствия.

Почти все обошлось. Но «почти» – самое страшное слово. Сильнее всех пострадали актер на второстепенную роль и Тум. Парня с окровавленной головой, который выглядел совсем неважно, на единственной съемочной машине сразу же повезли в больницу. А девушка, вся бледная, с глубокой ссадиной на щеке, крепилась и пыталась улыбаться, твердя, что с ней все хорошо.

Свободных машин больше не было – на остальные погрузили дорогущее оборудование, которое требовало бережной упаковки. Режиссер, молодая женщина, металась в растерянности, на ее лице боролись профессиональная ответственность и человеческий долг. Бросить все здесь – с нее спросят по всей строгости.

А Тум все твердила: «Я в порядке, правда».

Но это была наглая, очевидная ложь. Девушка была белой как мел, губы ее тряслись, а на лбу выступила испарина. Она еле держалась на ногах, опираясь о штатив.

Вздохнув с такой горечью, будто выпила чашу с уксусом, я проговорила, обращаясь к режиссеру:

– Я ее отвезу. Все равно сегодня снимать уже не будем. Хочу домой.

За моей спиной тяжело и безмолвно вздохнула Айра, давая понять: горбатого могила исправит. Режиссер тут же засыпала меня благодарностями, а Тум, по-прежнему бормоча что-то о том, что все нормально, почти без сопротивления позволила усадить себя на пассажирское сиденье моего внедорожника.

– Я… я закапаю салон кровью, – прошептала она, и в ее голосе послышались слезы, которые она отчаянно сдерживала.

Я посмотрела на нее строго, прямо в глаза.

– Без истерик, – попросила я. – Ты ложишься, отдыхаешь. И молчишь. Поняла?

– Хорошо, – только и выдохнула Тум, шмыгнув носом, но рыдать не начала.

И на мгновение мне показалось, что это уже маленькая победа в этот странный, нелепый день.

До города Айра мчала на пределе допустимой скорости, резко обгоняя машины, поэтому у частной клиники, где я бываю при необходимости, мы оказались гораздо быстрее, чем предполагали. Выбор места был очевиден: если Тум вряд ли узнают, то мне не нужны завтрашние кричащие заголовки о «госпитализации Мариэль Лин». А здесь обеспечат конфиденциальность.

Осматривали девушку недолго. Я оставалась в палате, стоя у окна и глядя на ночной город, но не видя его. Мыслей было много. Все ли в порядке с девушкой? Есть ли у нее деньги на оплату лечения? Или мне оплатить? Что я вообще знаю о ее жизни, о ее благосостоянии? Виски заныли от тяжелого дня и усталости.

Доктор вошел неторопливо, и по его спокойному профессиональному лицу я мгновенно поняла – ничего серьезного. Хоть бы поскорее отсюда выбраться.

– Травмы незначительные, – начал он, обращаясь ко мне. Нет сомнений, меня узнали. – На один глубокий порез на плече мы наложили швы. Остальные ссадины нужно будет регулярно обрабатывать.

– Я же говорила, что все в порядке, – слабо улыбнулась мне Тум, а в ее глазах читалось облегчение.

– Однако, – доктор перевел взгляд на нее, и его тон стал серьезнее, – вам необходимо поберечь себя. Вы беременны. Примерно на пятой-шестой неделе. И в вашем положении такие физические и эмоциональные потрясения недопустимы. Судя по анализам, вы