Одержимость Тамерлана - Элена Макнамара

Спасибо, но это слишком много, — пытаюсь я возразить.

— Много? — Патимат смотрит на меня с искренним недоумением. — Это нормальная порция!

Ешь, ешь, не стесняйся!

Но я правда не съем столько...

Почему не съешь? Что, не вкусно? — в её голосе появляются обиженные нотки.

Нет-нет, я уверена, что очень вкусно! Просто я не привыкла к таким большим порциям, в Москве...

В Москве, — перебивает она, качая головой, одним кофе питаются, небось? По три

зёрнышка на обед? Посмотри на себя — кожа да кости! Мужчине такую и в руки взять страшно, сломается!

Я чувствую, как краска заливает щёки. Тамерлан негромко усмехается, и я бросаю на него быстрый взгляд. Он смотрит на меня с откровенной насмешкой.

— Не спорь, — говорит он тихо, наклоняясь через стол.

— Всё равно проиграешь. Мама сила природы. Против неё не устоишь.

Абдул произносит что-то на местном языке — благословение, решаю я. Потом берёт хлеб, отламывает кусок, макает в соус, отправляет в рот. Это сигнал — можно есть.

Беру вилку, пробую плов. И... Господи. Это невероятно. Рис рассыпчатый, пропитанный специями, с кусочками мяса, которое тает во рту. Морковь сладкая, с лёгкой остротой. Я жую, закрываю глаза, наслаждаясь вкусом.

Вкусно? — спрашивает Патимат с надеждой.

— Очень, — признаюсь я честно. — Это лучший плов, который я пробовала.

Она расцветает.

— Ешь, ешь больше! Вот шашлык попробуй, я сама мариновала!

Ужин длится вечность. Едим, разговариваем — вернее, Патимат и Абдул разговаривают, задают мне вопросы. Откуда я, сколько лет, чем занимаюсь, есть ли семья. Я отвечаю, стараясь быть вежливой, но чувствую себя на допросе.

Тамерлан молчит большую часть времени. Ест неторопливо, размеренно. Иногда бросает на меня взгляды, которые я ловлю краем глаза.

Когда ужин наконец заканчивается, мужчины встают из-за стола.

— Пойдём на веранду, — говорит Абдул сыну. — Кальян покурим.

Тамерлан кивает, следует за отцом.

А Патимат хватает меня за руку.

Пойдём, посуду помоем! Что? — я растерянно смотрю на неё. — Но у вас же есть посудомойка...

Есть, — соглашается она. — Но я люблю руками. Так душевнее. Пойдём, поговорим,

познакомимся!

И она тащит меня на кухню, не давая возразить.

* * *

Кухня оказывается огромной — чуть ли не больше моей московской квартиры. Плита газовая, с шестью конфорками. Духовка размером с небольшой автомобиль. Рабочие поверхности из камня, заставленные банками со специями, масло в бутылках, связки сушёных трав под потолком.

И гора посуды в раковине. Огромная, пугающая гора.

Патимат закатывает рукава, открывает кран, из которого с шумом льётся вода. Протягивает мне фартук.

— Надевай. А то платье испачкаешь.

Я послушно надеваю фартук — цветастый, явно сшитый вручную, пахнущий стиральным

порошком и чем-то домашним. Подхожу к раковине, беру губку.

Мы моем молча минуту, может, две. Я тру тарелку, концентрируясь на движениях, пытаюсь не думать о том, как нелепа эта ситуация. Я, главный юрист крупной компании, стою на чужой кухне горах Дагестана и мою посуду.

— Так, — Патимат нарушает тишину, — расскажи мне о себе, дочка. Ты замужем?

Вот. Я ждала этого вопроса.

HeT,отвечаю коротко, надеясь, что тема закроется.

Но Патимат не из тех, кто сдаётся легко.

Жених есть? — продолжает она, с интересом глядя на меня. Нет. Совсем? — её глаза расширяются. — Даже кавалера никакого? HeT,повторяю я, чувствуя, как начинаю раздражаться. — Никого нет.

Она ахает, прижимая мокрую руку к груди, оставляя влажное пятно на платье.

Но почему?! Ты же красивая! Умная! Работаешь! У тебя, наверное, мужчины очередями

стоят!

Усмехаюсь горько.

— В Москве мужчины другие. Либо им нужна мамочка, которая будет их обслуживать, либо красивая кукла, которую можно показывать друзьям. Нормальных не встречала.

— Эх. — она качает головой.

— город. Портит людей город. Здесь у нас всё проще. Мужчина — он мужчина. Сильный, работящий, семью защищает. Женщина — хранительница очага. Всё правильно, как Аллах велел.

Я молчу, не желая спорить о гендерных ролях с женщиной, для которой традиционный уклад.

Но Патимат чувствует моё молчание.

Ты не согласна?.спрашивает она мягко. — Думаешь, по-другому надо?

Вздыхаю.

— Я думаю, каждый человек должен жить так, как ему удобно. Если женщина хочет быть дома, растить детей — прекрасно. Если хочет работать, строить карьеру — тоже хорошо.

Она задумывается, вытирая большую кастрюлю

— Может, ты и права, — говорит она наконец. — Времена меняются. Мои дочери — у меня три дочери есть, все замужем, далеко живут — они тоже работают. Учителя, врач, одна даже бизнес свой открыла. Но мужей уважают, детей растят. Можно и то, и другое, если голова на плечах есть.

Я киваю, удивлённая её мудростью.

Мы моем посуду ещё минут двадцать. Патимат рассказывает о семье — о муже Абдуле, который в молодости был лихим джигитом, объездил пол-Союза, потом вернулся в родные горы. О детях — четверо сыновей, три дочери. О том, как строили этот дом, как растили сады, как переживали трудные времена

Я слушаю, и понемногу расслабляюсь. Есть в её голосе что-то успокаивающее, убаюкивающее.

Она не давит, не навязывает, просто рассказывает, делится теплом.

Когда последняя тарелка вымыта и поставлена сушиться, Патимат вытирает руки полотенцем и поворачивается ко мне.

— Ты хорошая девочка, — говорит она, и в её глазах — искренность. — Умная, воспитанная.

Тамерлану понравишься.

Я замираю, держа в руках мокрую губку.

— Патимат, я здесь по работе, — говорю я медленно, чётко. — Только по работе. Не для... не

для этого.

Она улыбается — лукаво, по-женски.

— Аллах решит. Может, работа. А может, судьба. Кто знает?

И, не дожидаясь моего ответа, выходит из кухни, оставляя меня стоять с колотящимся сердцем и странным ощущением в груди.

Стягиваю фартук, вешаю на крючок. Выхожу из кухни, иду к выходу. Мне нужен воздух. Срочно.

Открываю дверь, выхожу на крыльцо.

Вечер. Солнце уже село за горы, но небо ещё светлое — розовато-фиолетовое, с первыми проступающими звёздами. Воздух прохладный, свежий, пахнущий хвоей, цветами и дымом. Где-то вдалеке слышно пение цикад — монотонное, убаюкивающее

Спускаюсь с крыльца, иду по дорожке, вымощенной камнем. Босые ноги ступают по

прохладной поверхности, и это ощущение приятное, заземляющее.

Останавливаюсь у края сада, смотрю на горы. Они темнеют на фоне неба, становятся чёрными силуэтами, зубчатыми, величественными

— Не спится?

Голос за спиной заставляет вздрогнуть. Оборачиваюсь.

Тамерлан стоит в нескольких шагах, держа в руках два стакана. Пар поднимается от них лёгкими струйками.

— Просто... душно. Захотелось подышать.

Он подходит ближе, протягивает мне стакан.

— Чай. Мятный. Мама сказала, тебе понравится.

Беру стакан, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Электричество