Турецкая (не)сказка для русской Золушки - Иман Кальби

Отпрыгиваю от него, как коза.

— Никогда не смей ко мне прикасаться! — шиплю я злобно, поворачиваясь на него уже в дверях, — я уже говорила тебе! Я тебя к себе на метр не подпущу, урод! Еще раз тронешь — пожалуюсь папе!

— Ты просто дорогая вещь, Пепелина, — усмехается он жестко, глядя мне в глаза, уже успев совладать с собой и выпрямиться, — которая решила почему-то, что имеет право голоса… Даже смешно смотреть на то, как ты веришь в свою силу и свободу…

— Ненавижу… — шепчу я сквозь зубы…

— Наступит день, и я назову тебе твою цену… — продолжает он, — и поверь, твоя реальная цена намного меньше той, что заломил твой папаша… И я куплю тебя. Именно куплю. Речь не о том, чтобы ты стала равной. Ты лишь игрушка — пустышка. Блестящая и бесполезная, как твои идиотские каблуки, на которых ты чуть не улетела и не убилась на входе…

Звук отодвигающегося стула привлекает мое внимание в настоящем.

Я выныриваю из тяжелых воспоминаний и смотрю перед собой.

Кемаль…

Он сидит и в упор смотрит на меня бесстрастным взглядом.

Когда они успели прийти и тут рассесться?

Тут же перевожу глаза на стул слева от него. Красавица-брюнетка, которая тоже смотрит на меня и сочувственно улыбается… От нее не фонит его презрением. Этот контраст — как ледяной душ.

— Познакомься, Мария, — произносит он без приветствия, — это моя невеста Фахрие.

— Фахрие, это Мария. Моя… — когда он делает вот такую вот многозначительную паузу, по телу ползут мурашки, вмиг окуная в тот самый разговор в прошлом, — вернее наша… гостья и Москвы…

В этот самый момент под столом этот козел касается носком своего ботинка моей икры и нагло ведет вверх, пока я не одергиваю ногу.

Впервые со дня смерти папы я чувствую что-то еще кроме бесконечной скорби. И это реальный страх того, что он близко от своих жутких обещаний.

А когда после ужина Керим — ага просит меня задержаться и пройти с ним в кабинет для разговора, я и вовсе понимаю, что ничего хорошего от этого общения ждать не придется.

— Мария, без лишних прелюдий, — произносит Керим Демир, — скажу прямо, ситуация с твоим наследством патовая. Чтобы пресечь преследование тебя со стороны людей, убивших твоего отца, мы сделали тебе поддельные документы. Формально ты не можешь претендовать на наследство, а если объявишься и попытаешься сейчас вступить в право, то сразу выдашь себя перед лицом смертельной опасности. Они придут и за тобой…

— И что мне делать? — голос дрожит от отчаяния.

— Я думаю над этим… Пока единственный вариант, который вижу — это потерпеть и подождать, пока эти люди сами друг друга не пожрут, а это, по моим прогнозам, будет крайне скоро. Со своей стороны, учитывая, что во многих отелях мы были партнерами с твоим отцом, я беру твое полное содержание на свой счет. Если дело станет совсем плохо и прорваться через эту историю не удастся, я отпишу на тебя как Марию Иванову три отеля в Турции, которые принадлежали не только мне, но и твоему отцу. Не те активы, что у тебя могли бы быть в России, но тоже много для старта новой жизни. Но пока предлагаю посмотреть и не высовываться. Сейчас тебе важно очнуться и начать, наконец, жить, а не просто смотреть целыми днями в потолок. Мои внуки почти одного возраста с тобой. Я уже попросил их ввести тебя в компанию. И с институтом надо решать. Пока предлагаю рассмотреть дистанционный или заочный вариант для конспирации, но все равно, рассмотреть…

Глава 6

Моя жизнь в новом городе, в новой стране, в новой культуре потихоньку начинала приобретать форму рутины.

Нет, я не влилась в компанию Аише и Кемаля. Более того, они не настаивали на том, чтобы меня как-то в нее вовлекать, для вида, только из-за дедовского давления, пару раз позвав потусоваться с собой.

Аише специально меня избегала, а Кемаля я и вовсе почти не видела. Он, оказывается, уже как год съехал от родных и теперь живет в городе. С Фахрие они знакомы с Лондона — учились вместе. Она родом тоже из известной турецкой семьи и из той же исторической местности, что и Керим-бей, из Анатолии. Деньги к деньгам…Классика…

Но я все равно находила свои маленькие радости. Всюду жизнь — так гласит мудрость. Человек продолжает жить. Это его естественная потребность. Вот и я продолжала.

Мне кажется, дядя Керим понял, что мы не особо сходимся с его наследниками, и потому любезно выделил мне водителя. С его протекцией я смогла устроиться в Стамбульской университет. Более того, мне пошли на встречу и приняли экзамены, которые позволили продолжить обучение на втором курсе. Никаких лишних вопросов не задавали. За это я тоже была благодарна дяде Кериму.

У меня появилась возможность продолжить обучение по архитектурной специальности. Помню, как ожили руки, когда мы заехали и купили бумагу, мольберт, уголь… Снова рисовать… Снова созидать… У меня опять появилась отдушина. Теперь это не только про фантазию и желание не просто владеть отелями, но и самой их создавать. Теперь это было еще и про попытку уйти от мира суровой реальности…

Я ездила на Босфор, рисовала море и чаек, рисовала Айю Софию и ее изящные минареты, протыкающие небо.

Я слушала шум города и пыталась увидеть в этом странном своем нахождении тут отпечаток судьбы. Меня привлекала архитектура улочек старых районов Стамбула, я часами могла бродить по покрытой мелкой дождевой изморосью брусчатке, пить сладкий густой кофе, собирать приветливые улыбки и томные взгляды горячих турок, которые, однако, считывали в моих позах и молчаливых ответах «нет»…

Удивительно эмпатичный народ.

Все, кроме семейства Демиров. Эти были словно бы вылиты из стали…

Мы встречались лишь пару раз в неделю за ужином. Я смогла-таки организовать так, что часто ела на кухне, сдружившись с двумя приветливыми румынскими поварихами. Главе же семейства из вежливости говорила, что вообще не люблю ужинать и заканчиваю последний прием пищи в пять часов дня — совсем еще «утро» для турок.

Прошедший месяц стал моим первым шагом на пути выстраивания мостов не только между двух берегов Стамбула, но и между моим внутренним я и внешним. Учеба в университете даже для заочников предполагала как