Рецепт из прошлого. Кровь и Роза - Вивьен Ламур

не полагалось ни масла, ни драгоценных желтков. Только мука, соль, сахар да белки, которые они взбивали часами до невесомой пены. Потом этот бисквит стал знаменит на весь мир. А здесь, в этой усадьбе, его еще не знали. Время не пришло. И сейчас я сама, без всяких миксеров, вручную, собиралась сделать кое-что получше их привычных дрожжевых лепёшек.

Я завела тесто: смешала кислое молоко с прокалённой мукой, добавила сахар, щепотку соли. Потом принялась за белки. Взбивать их вручную оказалось тяжело: венчик здесь назывался просто «прутик», он же «мутовка», но руки вспомнили бабушкины уроки. Когда пена стала держаться на венчике, я осторожно, лопаткой, вмешала её в тесто, стараясь не осадить.

Краем глаза я следила за Жаном. Он вынул яблоки из печи: румяные, мягкие, с лопнувшей кое-где кожицей, из трещин сочился сладкий сок. Он дал им немного остыть, чтобы крем не вытек и не размочил яблоко изнутри. Достал остывший крем, зачерпнул ложкой и начал наполнять яблочные чашечки с вырезанными сердцевинами. Заполнял до краёв, разравнивал поверхность ножом. Украсил засахаренными листиками и посыпал сахарной пудрой. Высокая кухня, ничего не скажешь.

Я залюбовалась и в тот же миг поймала на себе его взгляд. Жан смотрел не на яблоки, а на мои руки, на то, как я работаю с тестом. Но длилось это одно мгновение. Он отвернулся, будто ничего не было.

Тесто для бисквита получилось жидковатым, но я знала: так и надо. Белки придадут пышность в печи. Я вылила смесь в смазанную маслом форму и поставила в печь, туда же, где только что пеклись яблоки.

Пока бисквит доходил, я навела порядок на своём столе. Собрала рассыпанную муку, вымыла доски, тряпкой протёрла столешницу. Ножи, которые вечно валялись где попало, разложила на чистой тряпице: отдельно для мяса, отдельно для овощей.

Марфа, возившаяся у печи с похлёбкой и зайцем, обернулась, глянула на мои старания и хмыкнула:

— Ишь ты, порядок любишь.

Но голос был не злой, скорее одобрительный.

Бисквит пропёкся быстро. Я достала форму, перевернула на доску. Он поднялся высоким, румяным, упругим. Дала ему немного остыть, чтобы не рассыпался при нарезке.

Марфа тем временем собрала поднос: похлёбка в глубокой миске, заяц в сметане на блюде, а на отдельной тарелке – яблоки с кремом, украшенные засахаренными листиками.

— Ужин для господ готов, — объявила она, вытирая руки. — А мы теперь и для себя поедим.

Я нарезала бисквит кусками, раздала девкам и Митьке. Они набросились с таким видом, будто ничего вкуснее в жизни не пробовали.

— Ой, спасибо, Ульяна! Пышный какой!

Марфа тоже взяла кусочек, прожевала и кивнула:

— Не хуже, чем на дрожжах.

Тут из-за спины появился Жан. Он взял один ломоть с края тарелки, положил в рот, прожевал и, не сказав ни слова, отошёл.

Я выдохнула. Если из этой муки он бы не подал выпечку на барский стол, то сам не побрезговал. И вроде остался доволен, хоть и промолчал.

Вечером, когда всё поутихло, работники пили чай с моим бисквитом и остатками похлёбки с господского стола. Я сидела рядом, глядя в окно на тёмный двор, и прокручивала в голове события этого долгого дня.

Жан не сказал мне спасибо. Но он запомнил, как я спасала муку, как работала с белками. А я запомнила его «птичье молоко» без желатина, на одной технике и терпении.

Молчаливый обмен рецептами состоялся.

Кто знает, может, когда-нибудь он приготовит мой бисквит для барина. А я когда-нибудь приготовлю «Птичье молоко» по старинному рецепту.

Если, конечно, я отсюда выберусь.

Глава 6. Спартанский ужин

Глава 6. Спартанский ужин

Нечего было и мечтать после долгого дня уединиться в собственной комнате, хотя бы размером с кладовку. Работников в усадьбе оказалось столько, что большинство даже по именам не знали, как, например, меня.

Спали вповалку в общей комнате на больших нарах, или как назвать то лежбище усталых тел, уснувших прямо в одежде, на шкурах, укрывшись кто тулупом, кто зипуном. Я отключилась, едва коснувшись головой подушки из какого-то тряпья. Провалилась в темноту без сновидений, без мыслей, без надежд.

Разбудил толчок в плечо. Жёсткий, нетерпеливый. Голос над ухом прозвучал как набат:

— Подъём! Полы на кухне мести, чистить, парить, жарить! Работать пора, лежебоки!

Глаза открылись с трудом, веки будто свинцом налили. Первая мысль – надежда. Глупая, детская: Может, это был сон? Сейчас открою глаза и увижу белый потолок съёмочного павильона, услышу гул кондиционера и голос режиссёра: «Ульяна, твой выход через час».

Нет.

Потолок низкий, закопчённый. В углу догорала лучина. Воздух спёртый: пахло кислым потом и вчерашней кашей. Рядом сопела какая-то баба, укрывшись тулупом до самого носа.

Я по-прежнему в восемнадцатом веке. В усадьбе Холмогоровых. Это имя выловила из обрывков вчерашних разговоров. Где именно находится эта усадьба, осталось загадкой. Спрашивать не решилась. Лишнее внимание ни к чему. Откуда я взялась, никто не интересовался, а мои вопросы могли вызвать подозрения. Оно мне надо?

Вчерашний день чуть помог подняться в глазах Марфы. А она здесь, после Жана, второе лицо на кухне. Весомое. Если Марфа зауважает, будет легче. Если нет, сожрёт и не подавится.

Кое-как привела себя в порядок. Сарафан оправила, платок перевязала потуже, чтоб не съезжал на глаза, и отправилась на кухню. Ноги гудели, спина ныла после непривычной работы. Но жаловаться – последнее дело. Здесь жалость не в почёте.

Мысли путались, разбегались, как тараканы от света. Что там, в моём времени? Ищут меня? Уже нашли то самое тело на тропинке? Или я просто исчезла, и никто не заметил? От этой мысли становилось тошно. Но ответов всё равно не было. Значит, остаётся одно: выживать. Делать то, что умею. Например, мести пол. Заодно смотреть и слушать.

Взялась за веник. Потом за тряпку. Потом переставляла посуду, а сама краем глаза следила за Жаном. Француз уже был на ногах: колдовал над каким-то соусом, двигался чётко, без лишних жестов.

В своё время стажировка во Франции была моей заоблачной мечтой. И вот, представился уникальный случай. Не пропускать же?

Да, пусть кухня здесь древняя. Печь на дровах, никаких миксеров, никаких термометров. Но вчерашний опыт показал: мы многое забыли. Заменили удобством. Желатином вместо терпения. Миксером вместо чувства руки. А потом удивляемся: «Раньше вкус был другой…» Не ценили. Гнались за новизной. А оно, оказывается, вот: живое, в глиняных горшках и чугунках.

В разгар суеты на кухне появился сам барин.

Я узнала его сразу: