Малинка и Медведь - Катарина Гросс

5. Максим Громов

В этом городе я осел сразу после окончания школы, почти десять лет назад, хотя, иногда кажется, будто прошла целая жизнь. Здесь шумно, светло и слишком открыто, поэтому я до сих пор чувствую себя чужим среди стекла и асфальта.

Я родом из далёкой деревни, затерянной в глухих лесах сурового севера, куда не ведут дороги для случайных людей. Мы живём обособленно, большим кланом, связаны кровью, силой и древними законами, которые не принято нарушать.

Наш род бурых медведей. Мы — оборотни и умеем принимать звериную форму, но такие вещи не выносят на свет, слишком опасно, слишком чуждо для обычного мира.

К тому же, находясь далеко от цивилизации среди глухого леса нашему зверю живется спокойней и вольготнее. Там воздух прозрачный, запахи чистые приятные, земля живая, деревья и трава настоящие сочные, вода живительная.

Сила зверя передаётся по крови, тяжёлая, первобытная, требующая контроля. В наших семьях рождаются только мальчики, только они способны выдержать её тяжесть. Считается, что девочкам такая мощь не под силу, и природа обходит их стороной, будто бережёт или лишает чего-то важного, никто не знает наверняка.

С детства нас учат сдерживать зверя внутри, не позволять ему управлять собой. Но он всегда рядом, в глухом рёве в груди, во вспышках ярости, в жажде свободы, которая особенно остро чувствуется вдали от дома.

У нас есть правило, что после окончания школы каждый из нас уезжает в человеческие города, туда, где никто не знает, кто мы на самом деле. Там мы учимся, ищем своё место, примеряем на себя человеческую судьбу, но самое главное, мы ищем свою единственную женщину, свою пару. Ту, с кем зверь внутри замолкает, а не рвётся наружу, ту что станем нам дороже всего на свете.

С ней уже мы возвращаемся на родину, туда, где нас ждёт клан. Возвращаемся, чтобы продолжить род и вырастить новых медвежат, которым однажды тоже придётся уйти и искать свою судьбу в чужом мире.

К шумному городу я привыкал долго, почти болезненно, будто сдирал с себя старую шкуру и никак не мог привыкнуть к новой. Сначала учился не реагировать на запахи. Точнее терпеть их, потому что город пах неправильно.

Зловонные, тяжёлые, липкие ароматы окутывали всё вокруг — улицы, дома, самих людей. Бензин и выхлопные газы, гарь, расплавленный пластик, сырость мусорных баков, застоявшаяся канализация — всё это било в нос слишком резко, слишком навязчиво, до тошноты. Для человека, может, это всего лишь фон. Для меня же постоянный шум, от которого невозможно спрятаться.

Но ещё страннее были сами люди. Они будто стыдились собственного запаха. Старались стереть его, спрятать, заменить чем-то чужим, искусственным. Тело, которое должно пахнуть теплом, кожей, жизнью, вдруг источало цветы, травы, сладкие сиропы или вообще что-то неузнаваемое, химическое. Я часто ловил себя на раздражённой мысли: почему человек пахнет чем угодно, только не собой?

В домах то же самое. Диффузоры, освежители, ароматические свечи. Чужие, навязанные запахи, которые заполняют пространство до отказа, не оставляя места настоящему. Будто с этой химией мир становится для людей чище или свежее.

А ведь дом должен пахнуть иначе. Хлебом с румяной коркой, жареным мясом, тёплым деревом, чистотой, лёгким дымом от печи, уютом, который оседает в стенах. И человек должен пахнуть собой своим, неповторимым запахом. У кого-то он тёплый, суховатый, с мускусной глубиной; у другого — свежий, чуть солоноватый, как ветер у воды; у кого-то — резче, с кислинкой или едва уловимой сладостью. Но он определенно живой, настоящий.

Для нас запах — это не просто ощущение. Это язык. Именно по нему медведь узнаёт свою женщину.

Инстинкт не обманешь, зверь внутри либо откликается, либо остаётся равнодушным. Он сам решает, кто наша. Не глаза, не голос, не прикосновение сначала всегда запах. И сколько бы разум ни пытался вмешаться, повлиять на этот выбор невозможно.

Но пока мой зверь молчал.

Ни разу за все эти годы он не встрепенулся, не потянулся вперёд, не узнал свою. И иногда это молчание было для меня тревожным, будто я ищу не там или ее не существует вовсе.

Поначалу городская смесь запахов буквально сводила меня с ума. Голова раскалывалась, зверь внутри метался, раздражённый и настороженный. Со временем я притупил восприятие, научился отсекать лишнее, глушить реакции. Но это была не привычка, скорее, вынужденная защита.

Не легче оказалось привыкнуть к шуму и свету. Город не засыпал ни днём, ни ночью. Он гудит, шуршит, мигает, кричит бесконечно, без передышки. И даже если мне казалась, что наступила долгожданная тишина, то была она такая хрупкая, как-будто вот-вот снова треснет и рассыплется на звуки.

Временами я скучаю по дому так остро, что перехватывает дыхание. Тоскую по чёрному небу, глубокому и чистому, усыпанному яркими звёздами. По тишине, в которой слышно собственные мысли. По лесу, который живёт, но не кричит о себе. Даже весенний гомон птиц оглушительный, многоголосый, от которого раньше хотелось спрятаться теперь вспоминается почти сладким, родным.

6

В городе первым делом я отправился к родственнику, который жил здесь именно для того, чтобы помогать таким, как я молодым, только что вырвавшимся из родного леса и ещё не привыкшим к чужому миру.

Иван Степанович был старым, одиноким медведем, прожившим в городе не одно десятилетие. Он обосновался в обычном деревянном доме на окраине города там, где ещё можно было вдохнуть хоть немного настоящего воздуха. У него я и жил первые годы пока учился, осваивался, привыкая к жизни среди людей.

Именно он привёл меня в спорт. Сказал, что зверю нужна дисциплина и возможность выброса силы, иначе однажды он возьмёт верх. Так я оказался в спортивной среде среди железа, пота и постоянного соперничества. Это помогло. Тело стало крепче, контроль жёстче. Со временем я так вжился в эту человеческую жизнь, что во мне уже никто не узнал бы парня из глухого северного посёлка.

Удручало лишь, что я всё ещё оставался один. Слишком долго.

Конечно, жизнь не обделяла меня вниманием. Женщины рядом были разные, красивые и не очень, но по-своему притягательные. И я позволял себе это: встречи, короткие связи, лёгкие увлечения. Зверь не мешал, он оставался равнодушным, словно всё это его не касалось.

Так было не со всеми моими соплеменниками. Медведь моего кровного брата не подпускал к нему никого. Ни одной. Он ждал. И когда зверь, наконец, встретил свою, то к тому моменту брат так