Принцы фейри - Никки Сент Кроу

нашу мать. Тогда я думал, что это нормально, когда между матерями и бабушками идёт соперничество. В конце концов, обе должны были любить моего отца, и борьба за внимание и расположение короля никогда не казалась мне чем-то странным.

Но теперь я понимаю: Нана ненавидела Динь-Динь, потому что та была бессердечной сукой.

Нана ненавидела Динь-Динь, потому что Динь-Динь не любила моего отца. Она просто им пользовалась.

Была ли она всегда такой? Иногда я задумываюсь, какой была моя мать до того, как потеряла Питера Пэна и окончательно слетела с катушек.

А теперь…

Когда золотое сияние Динь тает вдалеке, я наконец поворачиваюсь и смотрю на Пэна.

Его взгляд всё ещё прикован к той самой точке, но сам он находится гораздо дальше.

Физическая, почти осязаемая боль прорезана в тонких линиях вокруг его глаз.

Мать могла ненавидеть большинство людей и раздавала любовь так же щедро, как камни отдают кровь, но всегда был один человек, рядом с которым казалось, что сердце у неё всё-таки есть.

И я всегда немного завидовал ему из-за этого. Что было в нём такого, чего не было у нас, её собственной плоти и крови? Кас, Тилли и я были всего лишь ещё одними фигурами в её игре. Переставь нас сюда. Переставь нас туда.

Но Питер Пэн… если мы были её игровыми фишками, то он был главным призом.

И что она чувствует к нему теперь, раз снова жива? После того, как он её убил?

Это плохо.

Это очень плохо.

Что, чёрт возьми, творит лагуна и какого хрена она это делает?

Сначала Бальдр, а теперь Динь-Динь.

Я поднимаюсь обратно по лестнице в дом, пересекаю чердак. Останавливаюсь у бара, тянусь через стойку и хватаю ближайшую бутылку виски. Это яблочная смесь из смертного мира, с зелёной этикеткой и золотой пробкой. Не лучший вариант, но сгодится. Я переворачиваю пустой стакан, наливаю два пальца и опрокидываю.

Сначала сладость обволакивает язык, потом огонь обжигает горло. Когда алкоголь оседает в желудке, часть эмоций распутывается, и я наконец могу в них разобраться.

Гнев побеждает.

Кас поднимается ко мне следом.

— Налей и мне.

Я послушно наливаю и протягиваю ему. Он быстро осушает стакан и шипя выдыхает, проводя тыльной стороной ладони по губам.

— Что это, блядь, такое?

Уинни и Вейн заходят следом за нами, потом Питер Пэн.

Он выглядит так, словно увидел призрака. Живого, дышащего призрака.

Сейчас всё изменится.

Вообще нахрен всё.

— Это явно ловушка, — говорит Вейн и шевелит пальцами, показывая, чтобы я и ему налил.

Я выстраиваю в ряд на стойке несколько стаканов и небрежно плескаю в них виски.

— Разумеется, ловушка, — отвечаю я и передаю ему один.

Он осушает половину залпом. Его волосы растрёпаны, несколько тёмных прядей свисают на лоб и закрывают глаза. Хотя он потерял Тень Тьмы Даркленда и теперь носит Неверлендскую, его глаз всё ещё отмечен старым шрамом от тени Даркленда: три глубокие зарубки над правым глазом, сам глаз полностью чёрный.

Шрамы, может, и остались, но он изменился. Я только пока не понимаю, как именно. И что это значит для нас.

Теперь у него с Дарлинг есть нечто общее, чего нет у остальных, и я не могу решить, ударило ли это ему в голову. Он и раньше был высокомерным мудаком. Может, я просто не замечу, если он станет ещё более высокомерным мудаком.

Дарлинг стоит у края комнаты, скрестив руки на груди. Она почти ничего не сказала. Что тут, блядь, вообще скажешь? Моя мать убила её предка только потому, что та любила Питера Пэна.

Дарлинг любит Питера Пэна.

Я люблю Дарлинг, и мой брат тоже.

Динь-Динь нужно убрать. Она наверняка уже что-то замышляет. Скорее всего, сейчас во дворце…

— Дерьмо, — вырывается у меня. — Тилли.

Тёмный взгляд Каса мечется ко мне, глаза сужены, руки скрещены, как у Дарлинг. Из нас всех они двое больше всего похожи, если поставить нас в ряд и мерить по шкале. Добрый, мягкий и нежный конец шкалы. Жестокий, гнилой и порочный — другой. Мой близнец умеет быть жестоким, но предпочитает мягкость, если ему это сходит с рук.

— Наша дорогая мамочка перекрутит Тилли в узел, — говорю я Касу на нашем фейрийском языке.

Мы очень давно воюем против нашей сестры, королевы фей, но о моих истинных чувствах говорит тот факт, что первая мысль у меня в голове сейчас: спасти её от собственной матери.

Наша младшая сестра не ровня Динь-Динь. Никогда ею не была.

Но пришла бы сестра с нами добровольно или нам пришлось бы выволакивать её из дворца, пока она орёт и отбивается?

— Это для твоего же блага, — сказали бы мы ей. Поверила бы она нам когда-нибудь? Мы ради этого же убили отца, и к чему это нас привело.

Динь-Динь сказала, что попросила Тилли снять с нас изгнание и вернуть нам крылья.

Добрая воля. Ха. Скорее уж херня собачья.

Мы с Касом оба хотим вернуть свои крылья.

Больше, чем почти всё.

Больше, чем Уинни?

— Я знаю, о чём ты думаешь, — говорит Кас.

— Ни хрена ты не знаешь, — огрызаюсь я.

Я вообще сам понимаю, о чём думаю?

Искушение — штука проклятая.

Мы с Касом единственные двое в этой комнате без тени и без крыльев. Мы прибиты к земле, когда всё, чего нам хочется, — это, блядь, летать.

— Говорите вслух, принцы, — Вейн опустошает свой стакан. Когда он ставит его, чёрный глаз зловеще поблёскивает. — Сейчас не время для секретов.

Кас вздыхает и облокачивается на бар.

— Мы хотим вернуть свои крылья.

— Она врёт, — Пэн заходит дальше в комнату. — Я всегда умел читать Динь-Динь. Легче, чем большинство. И она врёт. Она не просила вашу сестру о ваших крыльях. На самом деле, готов поспорить, она даже не посоветовалась с Тилли насчёт того, чтобы вернуть вас ко двору.

— Они всё время дразнят нас этой морковкой, — говорит мой близнец. — У меня уже горит зад от всего этого.

— Знаю, — Пэн проводит рукой по волосам и начинает расхаживать по чердаку. Его шаги медленные, но выверенные.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я его.

Повернувшись к нам спиной, он отвечает:

— Я так и не спросил вас… где ваши крылья? Как вы могли бы их вернуть?

Мы с Касом переглядываемся. Нана вбила в нас железную уверенность, что никто за пределами мира фейри не имеет права знать о наших обычаях. Но Питер Пэн не меньше часть Неверленда, чем мы, да и вообще, нас изгнали, так что я