Ведьма пустоши - Джессика Кури

Она вприпрыжку пошла назад. Я выпрямилась и попыталась улыбнуться, но тут услышала шаги позади. Обернувшись, я увидела в дверях сестру Агату. Она смотрела на меня, и в ее серых глазах читался укор.

– Сестра Агата! – окликнула я ее, ненавидя отчаянную нотку в собственном голосе. – Минутку!

Но она уже ушла. Я успела заметить, как на ее губах застыла жестокая усмешка.

Я не могла бросить класс, чтобы побежать за ней, хотя ледяной ужас уже впился ножом в живот. Сколько она успела увидеть? О чем она теперь думает?

– Все в порядке, – прошептала я. – Все в порядке.

Вернувшись к классу, я успокоила детей и отправила всех по местам. Лица у них были раскрасневшиеся, глаза сияли. Они уже вытаскивали свои пяльцы и начищали иголки. Усердно следуя указаниям, дети проворно вдевали иглы в натянутый на пяльцах муслин и выводили обратно. Это были еще не заклинания, просто базовые стежки, которые они позже соединят в настоящие магические узоры. Я ходила между рядами парт, поправляя их работу. Маленькие пальцы ловки и быстры – сказываются и юношеская гибкость, и живой ум. Комнату наполнил мягкий, успокаивающий звон иголок о наперстки.

Дверь в класс отворилась, и в комнату вошла круглолицая женщина с румяными, как яблочко, щеками; ее юбки и плотно облегающий чепец были покрыты вышивкой. Я выпрямилась, а дети все разом вскочили на ноги, застыв в почтительном поклоне перед своей настоятельницей.

– Доброе утро, матушка Бригитт, – затянули дети, и я по привычке забормотала вместе с ними, словно снова стала девятилетней девочкой, втиснутой в один из этих крошечных стульев.

– Сестра Роуз Прайор, – произнесла она, сияя улыбкой. – Не присоединитесь ли вы ко мне в моем кабинете? Сестра Агата подменит вас на занятиях до конца дня.

У меня внутри все упало. В комнату бесшумно проскользнула сестра Агата, бросив мне быструю ехидную улыбку. Выходя из класса и прижимая руку к бешено колотившемуся сердцу, я даже не удостоила ее взглядом.

Словно осужденная, я проследовала за матушкой-настоятельницей в ее кабинет. По левой стене коридора тянулся ряд небольших запотевших окон, выходящих на хаотичную сутолоку Пай-стрит. Там толпились нищие, воры и отчаявшиеся души: одни приходили выпросить каплю магии, другие – кусок хлеба, третьи преследовали куда более темные цели. Благотворительная школа Перкинс ютилась в тени своей старшей и куда более престижной сестры – Вестминстерской школы прядения, с ее знаменитым аббатством и угрюмыми сестрами, что сидели за станками, вплетая в узоры молитвы Мойрам. Те, кому не находилось милостыни там, часто прибивались к нашему порогу. И как присягнувшие последовательницы ордена Мойр, мы с сестрами обязаны были помогать им, как только можем.

На мгновение мой взгляд зацепился за высокого мужчину, прислонившегося к стене кабака напротив. Его взгляд скользил по зданию школы, а глаза были бледными, как снег.

В груди кольнуло. Я судорожно вдохнула и ухватилась за подоконник.

– Сестра Роуз, – позвала настоятельница из дверей своего кабинета. – Прошу вас.

Я взглянула на нее, но не смогла вымолвить ни слова. Кровь отхлынула от лица, оставив сердце биться где-то за ребрами.

Это не может быть он. Это невозможно.

Я снова выглянула в окно и увидела, что мужчина исчез.

Или, скорее всего, его там и не было.

Прошло двенадцать лет, напомнила я себе. Он не вернется.

Но, переступая порог кабинета матушки Бригитт, я с трудом переводила дыхание. В комнате было прохладно, несмотря на слабый огонь в почерневшем камине. Но этот холод ничто по сравнению с леденящим ужасом, охватившим меня при мысли, что я могла мельком увидеть это лицо – красивое, жестокое, невозможное лицо.

Он не вернется.

Каменные стены кабинета настоятельницы, казалось, сдвигались, нависая надо мной; грубые старинные балки, поддерживавшие низкий потолок, отчаянно нуждались в лакировке. Комната выглядела опрятной, но повсюду высились ящики с нитками и муслином, пяльцами и сломанными станками – все пожертвованное, все потрепанное и требующее починки. По меркам школ ордена Мойр, наше заведение было одним из самых маленьких и бедных и существовало лишь за счет благотворительности.

Матушка Бригитт сидела у камина на своем жестком деревянном стуле. На воротнике поблескивал вышитый серебряной нитью узел-трилистник – символ нашего ордена и знак ее сана. Три петли символизировали трех Мойр, бесстрастно наблюдающих за нами из-за своих небесных станков.

Трилистник на моем воротнике был вышит простой синей шерстью, но он был для меня драгоценнее золота.

– Напомните, сколько вам было, сестра Роуз, – начала она, – когда вы пришли в орден Мойр?

– Восемь, – тихо ответила я. – Сразу после того, как мою тетю поместили в лечебницу.

– Ах да. И сестры привели вас сюда, в школу Перкинс. Вы жили на подаяния, как и другие наши скромные ученики.

Я кивнула, чувствуя, как горят щеки. Над ее креслом висел выцветший гобелен с изображением Мойр за станками. Я попыталась отвлечься, следя взглядом за их знакомыми фигурами. Светловолосая Клото вытягивала из своего веретена нить, которую отмеряла темноволосая Лахесис. А иссохшая Атропос, в черном платье и вуали, нависала с ножницами в руках, готовая в любой миг перерезать нить какой-нибудь беспечной жизни. Выражение ее лица было спокойным, но решительным.

Из трех богинь лицо Атропос всегда завораживало меня больше всего. Сегодня я почти чувствовала ее дыхание у себя на затылке, и тело напряглось в ожидании решения. Оборвут ли эти ножницы мою нить?

– Вы были большим благословением для нашей школы, – продолжала матушка Бригитт. – Именно поэтому мне так горько слышать, что ваш недуг не проходит.

Я перевела взгляд на лицо настоятельницы.

– Благодарю за заботу, матушка, но, уверяю вас, я в порядке.

– Боюсь, сестра Агата свидетельствует об обратном. Я уже в третий раз вынуждена говорить с вами об этих болях в груди.

Она изучала меня, хмуря брови.

– Они случаются, только когда вы направляете магию?

Я сжала губы, подавив бесполезный протест.

– Да.

– И начались они?..

– Год назад, матушка.

Как я уже говорила ей прежде и как она, несомненно, помнила. На самом деле я ощущала их и раньше, но до определенного времени мне удавалось игнорировать боль. Меня вдруг охватило желание начать доказывать ей, что мое положение не столь ужасно, как ей может казаться.

– Моя магия никогда не была особо сильна. Но я с лихвой компенсировала это учебой. Я была первой в классе, кто запомнил все пятьсот восемьдесят узлов «Ньютоновского канона». Я была единственной, кто справился с Гордиевым узлом.

– И тем не менее, – сказала матушка Бригитт, постукивая пальцем по подбородку, – ваша магия угасает.

Я покраснела, опустив глаза