Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

Он замолчал. И в этой тишине родился ужас понимания.

Когда я выбрала забвение. Он выбрал смерть.

Я смотрела на него — на этого вечного бога, готового раствориться ради моей свободы. И моя жажда забыть разбивалась о простую истину:

Он достоин счастья. С его яростью и нежностью, с его силой, которая могла быть такой бережной, с его смехом, который звучал так редко и так дорого… Он достоин большего, чем стать призраком в моей прошлой жизни.

— Я люблю тебя, Алатум. И готова вернуться. Но… — я замолчала, собираясь с силами. Страх, рожденный предательством и болью, был еще слишком силен. — Пообещай мне, что не позволишь моим мыслям, страхам и сомнениям звучать громче, чем твой голос.

Он не колебался ни мгновения.

— Каждым вздохом. Каждым ударом сердца. Мое слово будет стеной для твоих сомнений. Всегда. Я не позволю им до тебя дотянуться.

И в этот момент я выбрала не забвение. Я выбрала его. И его клятву.

* * *

Сознание вернулось в тело. Сначала был острый, болезненный вдох. Потом — жар под ребрами, что тянулся по животу тупой болью. Потом холод камня под спиной. Стоило мне пошевелиться, и мир растворился в острых гранях боли.

И сквозь эту распадающуюся реальность, словно из глубины, пришел его голос.

— Тенера… — он говорил медленно, будто боялся, что я не услышу, и не пойму. — Галехар спас нашу малышку. Она жива. Ты слышишь? Нуайра жива.

Тело все еще цеплялось за боль, руки дрожали, дыхание царапало грудь изнутри, но это имя — маленькое, теплое, сияющее изнутри — позволило мне вдохнуть чуть глубже.

Он продолжал, и в его голосе не было ни уверенности бога, ни холодной силы. Только честность.

— Я знаю, как тебе больно. Я здесь. Я рядом. И больше никогда не оставлю тебя одну. Я люблю тебя, Тенера. Люблю больше жизни.

Я закрыла глаза, и слезы выступили сами. Не от боли — ее можно терпеть, когда знаешь: дочь жива. Он рядом.

Я потянулась к нему, не в силах произнести ни слова. Мои пальцы вцепились в край его одежды.

Осторожные, сильные руки скользнули под меня. Он поднял меня с окровавленного камня и понес наверх. Войдя в спальню, сел на пол, опершись спиной о стену. Он устроил меня у себя на коленях, прижав к своему телу, чтобы моя спина и голова имели опору, а живот был защищен от любого давления.

Его голос, тихий и ровный, заглушал эхо боли.

— Галехар подлечил твое тело, — сказал он низко. — Но боль и слабость уйдут не сразу. Им нужно время. Но главное ты будешь жить. И наша дочь тоже.

Он на мгновение замолчал, и в этой паузе прозвучала непривычная для него нежность.

— Нуайра несет в себе не просто свет. В ее душе есть первозданный холод. Такой же, как мой. Только… чище.

Он говорил о дочери, о ее особенной природе, а я, прижимаясь щекой к его груди, думала только об одном:

Великий Тацет… как же я любила этого мужчину.

Эпилог

Я стояла посреди пустого зала, прямо на том самом месте, где еще недавно лежала в луже собственной крови. Камень под ногами был холодным и чистым — кто-то отдраил его до блеска. Но в моей памяти он оставался теплым и липким. А перед глазами, яснее любого призрака, стоял он — Раитен. И его когти, пронзившие плоть, посте того, как он заставил тело сменить ипостась.

Боль, которую я чувствовала, была не телесной — Галехар залечил раны так, что на коже не осталось ни следа. Но внутри жила боль другого рода.

Я хотела уничтожить его. Стереть с его лица ту надменную уверенность, с которой он когда-то говорил о долге.

Но Алатум…

Его обещание, данное Галехару, стояло между ним и высшими невидимой, несокрушимой стеной. Жизнь города за жизнь нашей дочери. И я, зная, что эта клятва спасла нашу Нуайру, и не могла требовать от него мести.

Однако Великий Тацет, похоже, решил воздать по-своему. Портал, который Алатум в ярости разорвал, чтобы добраться до меня, стал настоящим бедствием. С бескрайних лугов Тацета из него хлынули души.

Воздух города стал тяжелым, давящим, безжизненным. Казалось, он высасывал тепло из всего живого, заглушая дыхание. В мысли просачивался первобытный страх и липкое чувство близости смерти. И сильнее всех страдали высшие. Силы покидали их тела, воля слабела, свет в душах мерк. Смерти, тихие и необъяснимые, становились частыми гостями в их белоснежных домах.

Алатум и Галехар почти не спали. Они провожали заблудшие души обратно, одну за другой.

И если Галехар, верный своему долгу, очищал владения высших, пытаясь сдержать поток смерти, то Ататум начал с самого низа. С узких улиц, где жили низшие, чьи жизни никому не были важны. Его сила становилась щитом. Он забирал чуждый дух из их домов. И низшие почти не пострадали.

Это была не месть. Это было напоминание.

Алатум не пролил ни капли крови, но дал ясно понять:

Высшие утратили не просто его расположение. Они утратили его защиту в тот самый момент, когда нуждались в ней больше всего.

Шорох шагов заставил меня обернуться. Я подумала, что это вернулся Алатум. Но на пороге стоял Галехар.

Волна первобытного страха накрыла меня, сжав грудь. Я пыталась задавить ее рассудком: он спас меня, он спас Нуайру, он не причинит вреда. Но тело не слушалось. Видеть его так близко, было все равно что смотреть в лицо самой смерти — абсолютно безразличной и неизбежной.

Я опустила взгляд и склонила голову, признавая его власть.

Он ничего не сказал. Прошел мимо, будто я была пустотой. И тогда я решилась:

— Спасибо… — мой голос был тише, чем шепот. — За то, что исцелил меня. И…

Он остановился. Не оборачиваясь, произнес:

— Я не исцелял. Я просто заставил твое тело продолжать существовать.

Его слова обожгли холодом. Я сама не поняла, что толкнуло меня продолжить:

— А Нуайру? Ее ты тоже… заставил существовать?

Галехар медленно обернулся и подошел. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящий от него холод — не живой, обжигающий, как у Алатума, а мертвый, пустой. Он смотрел так долго и так пристально, что в висках запульсировала кровь, в глазах потемнело.

Наконец он спросил:

— Ты помнишь свою прошлую жизнь?

— Нет, — ответила я, сбитая с толку. — Хранительница говорила, что черная душа, лишенная света,