Парижский роман - Рут Райшл

Жюль вздохнул и пожал плечами, затем сдался.

– Она была дочерью кузнеца из французской деревни. – Стелла живо представила себе миниатюрную женщину в очках. – В те времена женщины с образованием были редкостью, а образованных женщин из рабочего класса не было вовсе, но Роза сумела получить стипендию в École normale[74] и продолжала получать все более впечатляющие дипломы и степени. К тридцати двум годам она получила дипломы по истории искусств и в Школе Лувра, и в Парижском университете. Но, несмотря на это, – вздохнул Жюль, – ни один музей не хотел брать на работу женщину, так что в итоге она работала учительницей в старших классах. Однако расставаться с миром искусства не хотела и потому стала волонтером в Же-де-Пом.

Войдя во Францию, рассказывал он, нацисты начали целенаправленно разграблять ее сокровища. Же-де-Пом они сделали чем-то вроде своей базы и за годы войны переправили в музей более двадцати тысяч украденных произведений искусства. Забрать добычу должен был сам Геринг, приехавший в Париж. Но немцы до того помешались на секретности, что уволили всех, кто работал в музее.

– Вот только, – продолжал Жюль, – вскоре они поняли, что у них проблема: нужен был хоть кто-то, знавший музей. И тут подвернулась маленькая серая мышка Роза – пустое место, простушка, волонтер. Вот так ее и поставили во главе. В этом есть, – улыбнулся он, – определенная ирония судьбы. Наконец-то Роза получила должность, достойную ее таланта и образования.

В то время знание немецкого было необходимым условием, без которого не присваивали ученую степень по истории искусств. Но нацистская элита ни во что не ставила французов, а тем более женщин. Им даже в голову не приходило, что Роза может понимать, о чем они говорят. Она была для них невидимкой – нацисты свободно обсуждали при ней, куда отправится то или иное произведение искусства. Четыре года Роза вела секретные записи о каждой картине и скульптуре.

– Это было чрезвычайно опасно, – завершил Жюль.

– Но, – Стелла была озадачена, – если немцы уволили всех, кроме Розы, как же там оказались вы?

– Я там не работал, – признался он.

– Понятно. – Стелла не смогла скрыть разочарование. – Значит, то, что вы говорили о себе и Розе, неправда?

– Все правда.

– Не понимаю!

Ричард следил за разговором, как за игрой в настольный теннис, переводя взгляд с одного собеседника на другого.

– То, что делала Роза, было очень опасно. Сопротивление беспокоилось за нее, и они тайно связались со мной, чтобы посоветоваться. Вместе мы придумали, как мне проникнуть в музей, – пояснил Жюль.

– А как?

– Кто-то должен был там убираться. Обычно нацисты использовали для черной работы заключенных, но в данном деликатном случае не хотели рисковать. Но сами чистить сортиры точно не собирались! Я околачивался неподалеку, притворяясь полупьяным простофилей, пока полковника не осенило, что я – идеальное решение их проблемы.

Ричард уставился на него:

– Ты – чистил – сортиры?

Жюль бросил на него испепеляющий взгляд.

– Да, это не высадка десанта в День Д, но свою лепту я внес.

– Вы наверняка были огромной поддержкой и утешением для Розы, – горячо сказала Стелла. – Теперь я понимаю, почему она интересовалась Олимпией. Они родственные души.

Стелла спрашивала себя: а ей самой хватило бы смелости сделать то, что совершила Роза?

Ричард хотел было что-то сказать, но передумал. Указал пальцем на большую деревянную салатницу.

– Передай мне.

Он наполнил ее салатом, руколой, цикорием и кресс-салатом, залил зелень прованской заправкой и перемешивал, пока воздух не наполнился острым бодрящим ароматом. После мяса с жирком горчинка и кислый привкус как нельзя более кстати.

Ричард передал тарелки по кругу и прочистил горло.

– Что ж, – начал он, – могу ли я теперь спросить о твоей матери? За кого она в итоге вышла замуж?

– Ни за кого.

– А кто же тогда твой отец?

– Понятия не имею. Она даже не назвала мне его имени.

Он бросил на нее пронзительный взгляд.

– Сколько тебе лет?

Услышав ответ, Олни сказал:

– Тогда, вероятно, ты хочешь узнать о вечере, когда я впервые встретил Селию.

Быстро же он соображает!

Ричард, не торопясь, отхлебнул вина, а Стелла гадала, насколько его рассказ о том вечере будет расходиться с рассказом Болдуина.

– Когда я только приехал в Париж, на Монпарнасе был небольшой ресторанчик под названием «У Тито». Никто не обращал внимания на эту забегаловку – пока не появился Джанго. Казалось бы, никому не могли понравиться его дикие, немыслимые блюда, но этот парень мог смешать анчоусы с шоколадом – и вы попросили бы добавки. Я бегал туда, как только удавалось наскрести хоть немного денег. Это не укладывалось в голове, но меня тянуло туда как магнитом.

* * *

Интересно, подумала она. Об этом Болдуин не упомянул, он и словом не обмолвился, что шеф уже был известен в Париже. И тот вечер описывал так, словно приготовление еды было фоном для соблазнения, а не главным событием.

– Я, конечно, был не одинок, все его обожали. Дело было не только в готовке – он вообще был великолепен. Джанго выходил из крошечной кухни и расхаживал по зальчику, наслаждаясь вниманием. У него были любимчики, но я определенно не входил в их число. Как бы часто я ни приходил, он меня упорно не замечал. И вот как-то вечером в Бельвилле… Моя квартира была забита разными людьми, знакомыми и незнакомыми. Я стоял у плиты, поднял голову и увидел его. У меня аж мурашки побежали по рукам и спине. Как он тут оказался? Потом я увидел, что он не один: у него на руке повисла Великая Селия, вцепилась в него, как будто он был ее собственностью.

Но это неважно. Главное, он меня увидел – он наконец-то заметил меня! – и подошел. Взял нож и стал резать лук, то и дело натыкаясь на меня. Мне до сих пор иногда снится та ночь. Никогда не испытывал ничего подобного – играла тихая музыка, вечер шел своим чередом, а мы готовили в четыре руки, все больше входя во вкус. Помню, он взял рыбу – отличный кусок трески – и накромсал ее на ломтики – совсем тоненькие, как бумага. Тогда еще никто не ел сырую рыбу, но каким-то образом я понял, что он задумал, порезал лайм и стал мелко рубить зелень. И вот так всю ночь: мы на кухне буквально танцевали, двигались в унисон, выставляли тарелки с едой и не обращали внимания на остальных.

Я погрузился в какой-то транс и потерял способность думать. Мы оба жили настоящим. И тут Селия начала скандалить. Это было нечто: она топала, швыряла тарелки на пол и