Все, что мы не завершили - Ребекка Яррос

я особо ее не расспрашивала. Мне казалось, это больная тема. Дамиан пару раз попытался выяснить подробности, но он в принципе не отличается деликатностью. Тем не менее, даже будучи замужем за прадедушкой Брайаном, она уходила писать свои книги в беседку. Словно все еще ждала Джеймсона даже спустя столько лет.

— Она была настоящим романтиком. Посмотри на это место… — Ной обвел взглядом беседку. — Ты разве не чувствуешь, что они здесь? Разве не видишь, как они счастливы в некоем вымышленном мире возможностей? В каком-то другом месте, где война не разрывает их на куски?

Я нервно сглотнула, подумав о прабабушке — не такой, какой я ее помнила, а такой, какой она была на той фотографии с прадедушкой Джеймсоном: счастливой, с сияющими глазами, неистово и безрассудно влюбленной.

— Я вижу, — продолжил Ной. — Я вижу, как они прокладывают на лугу небольшую взлетно-посадочную полосу, чтобы он мог летать. Вижу их с кучей детей. Вижу, как он на нее смотрит: будто солнце восходит ради нее. Я вижу их вместе, они живут долго и счастливо. До ста одного года и даже больше.

Прабабушка прожила на год меньше, и, хотя я понимала, что это жадность, именно этого одного года мне так отчаянно не хватило. Из всех прожитых мною лет именно этот год с нею был мне нужен больше всего.

Ной встал прямо напротив меня, почти вплотную. Он смотрел на меня пронзительно, и мне пришлось постараться, чтобы не отвести глаза. Ной слишком многое подмечал, слишком многое видел, рядом с ним я чувствовала себя предельно открытой. Но мое тело определенно не возражало против его близости. Сердце гулко стучало, дыхание сбивалось, кровь буквально кипела.

— Я вижу, как они идут рука об руку на закате, чтобы уединиться на несколько минут. Конечно, после того, как уложат детей спать. Вижу, как она поднимает взгляд от пишущей машинки, когда он проходит мимо. Она знает, что он не торопит. Он дождется, пока она не закончит свою норму на день. Вижу, как они смеются, живут, иногда ссорятся — всегда бурно, но только по делу. Стараются друг друга беречь, поскольку знают, что у них есть. Знают, как это редко бывает и как сильно им повезло встретить такую любовь. Их все еще тянет друг к другу, они все еще занимаются любовью так, словно не в силах насытиться. Они все такие же искренние и открытые, прямолинейные, но нежные. — Ной прикоснулся к моей щеке. Его рука была теплой и твердой. У меня перехватило дыхание, а пульс взлетел до небес. — Джорджия, неужели ты не видишь? Здесь все пропитано ожиданием и надеждой. Это не мавзолей, это обещание, храм той любви.

— Прекрасная история, — прошептала я, желая всей душой, чтобы это была их судьба… или моя.

— Тогда давай отдадим эту историю им.

Я уклонилась от его руки и прошла через беседку, пытаясь собраться с мыслями. Ной сплетал из слов мир, в котором я хотела бы жить, но таков его талант, его работа. Это вымысел, а не реальность.

— Прабабушка этого не хотела, иначе она завершила бы книгу сама. Со счастливым финалом, как во всех прочих книгах, — сказала я. — Ты все еще считаешь, что это вымышленная история с персонажами, которые говорят с тобой и выбирают свои ветки повествования. Но это не так. Это ее собственная история, практически автобиография, и прошлое не изменишь. — Теснота у меня в груди сменилась пронзительной болью. — Описанное тобой… это лишнее подтверждение тому, как хорош ты в своем деле. Но это не то, чего хотела прабабушка. — Я подошла к выходу из беседки и спустилась по лестнице, глядя на верхушки деревьев.

— Чего хотела она? Или чего хочешь ты, Джорджия? — спросил Ной с верхней ступеньки, морща лоб с явным разочарованием.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и опять повернулась к нему.

— То, чего хочу я, имело значение только для одного человека, и ее больше нет с нами. Это все, что я могу ей дать, Ной. В знак уважения к тому, что ей пришлось переживать, и к тому, что они потеряли.

— Обычно ты не выбираешь легких путей!

— Откуда ты знаешь? Ты совершенно меня не знаешь!

— Ты создала стеклянное дерево, вырастающее из воды.

— И что? — Я скрестила руки на груди.

— Сознательно или бессознательно, но в каждой истории, которую я сочиняю, есть частички меня, и я уверен: то же самое происходит у тебя со скульптурой. Это дерево не привязано к земле. Оно не должно было вырасти, но все-таки выросло. И не думай, что я не заметил, как направлен свет. Он проходит прямо сквозь ствол, высвечивая корни внутри. Ведь ты не зря назвала свою работу «Несокрушимая воля».

Он запомнил название?

Я покачала головой.

— Это не про меня. Это про нее. Про них. Если завернуть их историю в красивую подарочную бумажку и прилепить бантик, будь то слезливое воссоединение на вокзале или сцена, как она спешит к нему в госпиталь, это удешевит все, через что прошла прабабушка. Книга должна завершиться здесь, Ной. Прямо здесь, в этой беседке, где Скарлетт ждет мужчину, который к ней не вернулся. И точка.

Он поднял глаза к небу, словно молясь о терпении, и, когда вновь посмотрел на меня, огонь в его взгляде угас.

— Если ты настоишь на своем, книга получит кошмарные отзывы и разочарует ее поклонников, которые сожгут меня на костре за то, что я испоганил наследие Скарлетт Стантон. Именно это все и запомнят, а не ее историю любви и не сотню других моих книг, которые я написал и еще напишу.

Я внутренне ощетинилась. Его книги. Его писательская карьера. Ну конечно.

— Тогда воспользуйся правом отказаться от этой работы и иди дальше своей дорогой.

Сама я так и сделала. В смысле, пошла прочь, не оглядываясь.

Зачем мне оглядываться и смотреть на него? В моей жизни и без того хватало разочарованных взглядов.

— Самое дальнее, куда я пойду, это к себе домой. Я здесь пробуду еще два с половиной месяца, если ты вдруг забыла.

— Удачи в переходе через ручей в таких туфлях! — крикнула я через плечо.

Глава четырнадцатая

Ноябрь 1940 года

Киртон-Линдси, Англия

Паб был забит до отказа. Потратив неделю на поиски дома неподалеку от базы — и довольно солидную часть своих выплат за службу, — Джеймсон все же нашел, что искал, и со вчерашнего дня у них со Скарлетт появилось собственное жилье. По крайней мере, на то время,