Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

— Запускаем! Представляешь? Папа дал добро на пилот! — её голос снова звенит от счастья, и мне хочется плакать. От этой простой, нормальной радости за дело. От того, что кто-то где-то живёт моей прошлой, другой жизнью.

— Дениз, это фантастика! Я так за тебя рада! — и это правда. Единственная неправда в этом разговоре — это я сама.

— Спасибо! Но знаешь… — её голос резко становится серьёзнее, тише. — Не всё так гладко. С Демиром.

Я замираю. Пальцы непроизвольно сжимают трубку. «Не всё так гладко» — это может означать что угодно. От «он в депрессии» до «он женился на Сельме». Я не знаю, на что надеюсь. И ненавижу себя за эту надежду.

— Что с ним?

— После того как он отказался от брака… Отец просто взорвался. Это было не просто смещение с поста, Кать. Это было… отречение. Его вычеркнули. Финансово, административно, даже морально.

Слова падают на меня тяжёлыми камнями. Я представляю это. Его гордую, непреклонную спину перед Каей Озканом. Его «нет». Цену, которую он заплатил за свою свободу. Но в этой свободе был и мой побег.

— Боже… — выдыхаю я, и в этом возгласе — неподдельный ужас. Не за него, а за масштаб катастрофы, которую он на себя обрушил.

— Он сейчас в Москве. Начинает всё с нуля. Свою компанию. Альберт с ним. Он… он не говорит, но я знаю, ему тяжело. Очень.

Гордость. Вот что я чувствую сейчас. Он сделал это. Он действительно взорвал мост в свой прошлый, удобный, роскошный мир. Не для красивых жестов. А потому что не мог иначе. В этом была его правда, такая же жёсткая и неудобная, как моя. Моё уважение к нему, то самое, что начало прорастать в Стамбуле сквозь трещины в ненависти, теперь пускает глубокие, крепкие корни. И рядом с ним, в той же почве, шевелится другая, запретная поросль — тоска. Не по тому тирану, что преследовал меня. А по тому сильному, упрямому, сломанному и всё же не сдавшемуся человеку, чьё семя сейчас растёт внутри меня.

— Он молодец, — говорю я тихо, и голос предательски дрожит. Надеюсь, она не услышала. — По-настоящему молодец.

— Да, — соглашается Дениз. — Но он одинок, Кать. И я… я буду в Москве через пару месяцев. По делам фонда. Мы должны встретиться! Обязательно! Я не приму отказа!

И вот она — ловушка. Хитрая, красивая, пахнущая дружбой и искренней заботой. Я не могу отказать, не вызвав ещё больше подозрений. Но встреча… На мне уже та одежда, что скрывает. Через два месяца будет ещё очевиднее. Мне придётся врать ей в глаза. Придётся придумывать историю про случайную связь, про бывшего парня, про что угодно, лишь бы не назвать имя её брата. Предавать нашу дружбу ещё раз, уже осознанно.

— Конечно, встретимся! — слышу свой собственный, слишком оживлённый голос. — Как приедешь — сразу пиши! Соскучилась!

— Катя, — Дениз делает многозначительную паузу. — Ты не дала мне свой новый номер телефона. Куда мне писать? На электронную почту?

Ну да. Она права. Не дать номер выглядит как-то… совсем не по-дружески.

— Дениз… — я собираюсь духом. — Я скину тебе свой новый номер. Но у меня к тебе одна большая просьба.

— Да, Кать? — с готовностью отвечает она.

— Ни за что не давай этот номер своему брату!

В трубке молчание. И молчание, похоже, удивленное.

— Хорошо, — наконец, отвечает Дениз. — Кать, я не знаю, что там между вами, и не буду лезть в ваши дела. Но я тебе обещаю, что твой номер никто не узнает, если ты этого не хочешь. По крайней мере, через меня.

— Спасибо, Дениз! — искренне говорю я.

Мы болтаем ещё пару минут о пустяках. Я снова лгу про работу, про Москву, про жизнь. Каждое слово — игла под ногтем. Когда мы прощаемся, я чувствую себя опустошённой.

Вешаю трубку и на мгновение закрываю глаза, прижав ладони к лицу. Потом опускаю руки и смотрю вниз. На мой живот, который уже выдает себя под облегающим свитером, если присмотреться. Небольшой неоспоримый холмик. Моя невидимая битва становится всё более видимой.

Час спустя я стою в кабинете у своего руководителя, Ольги Витальевны. Умной, резкой женщины лет сорока пяти, которая ценит только результат.

— Ольга Витальевна, у меня к вам трудная просьба.

Она смотрит на меня поверх очков.

— Я слушаю, Екатерина.

— Моя мать в Краснодаре. Ей срочно требуется операция и длительный уход. Близких там нет. Мне нужно уехать. Надолго. Но я хочу и могу продолжать работу удалённо. Вести свои проекты, отчёты, созвоны. Я даю слово — эффективность не упадёт.

Я говорю это твёрдо, глядя ей прямо в глаза. Не умоляю. Констатирую факт и предлагаю решение. Она изучает меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по фигуре. Я вижу момент, когда он задерживается на животе. Я не отвожу глаз. Пусть думает, что хочет. Легенда про мать — чище и благороднее. И даёт мне больше времени.

— Надолго — это на сколько? — спрашивает она.

— На несколько месяцев. Возможно, до конца года, — говорю я, имея в виду совсем другой срок.

Она вздыхает, откидывается в кресле.

— Вы — один из самых ценных новых специалистов, Екатерина. Ваша работа на «азиатском» направлении безупречна. — Она делает паузу. — Удалённо… это риск. Но учитывая обстоятельства и вашу репутацию — я согласна. На испытательный срок. Месяц. Покажем результат — продолжим.

Облегчение накатывает такой волной, что я едва не теряю равновесие. Киваю, благодаря.

— И, Екатерина, — останавливает она меня на пороге. — Берегите себя. И… того, кого нужно беречь. Всё будет хорошо.

Она поворачивается к монитору, давая понять, что разговор окончен. Я выхожу. Она поняла. И закрыла на это глаза. Ещё одна союзница в моей тихой войне. Купленная не деньгами, а профессиональной репутацией.

Через неделю мы с Лизой загружаем последние коробки в нанятую «Газель». Наша новая крепость — панельная пятиэтажка на самой окраине, у кромки леса. Из окна видно не другие дома, а верхушки голых ноябрьских деревьев. Воздух пахнет хвоей и печным дымом, а не бензином. Здесь тихо. Здесь нас никто не найдёт.

Я стою посреди пустой комнаты, положив руку на свой живот, уже не скрывая жеста.

— Вот и всё, Денис, — шепчу я. — Мы на передовой. Видишь эти стены? Это наши новые укрепления. А вон тот лес — наше поле для манёвров.

Внутри тишина. Но мне кажется, я чувствую едва уловимое, тёплое шевеление. Или это просто ветер за окном шуршит последними листьями.

Моя битва невидима для мира. Но для меня с каждым