Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

днём она становится всё реальнее. С каждым сантиметром растущего живота, с каждой новой ложью во спасение, с каждой волной немой гордости и тоски по человеку, о котором я должна забыть. Я укрепляю границы. Готовлю плацдарм. Война за нашу независимую жизнь только началась. И я не намерена проигрывать.

Глава 45. Дамир

Отчёт Альберта лежит на столе, открытый на третьей странице. Он отличается от предыдущих. Раньше это был сухой список фактов: вход-выход, рабочие задачи, публикации в профессиональном профиле. Теперь — это картина странного, едва уловимого затухания.

«За период с 15 декабря по 25 декабря, — написал Альберт своим бесстрастным языком, — наблюдается резкое сокращение активности Е.С. в системах совместной работы (количество комментариев, правок, участие в онлайн-совещаниях снизилось на 73 %). При этом согласно отзывам руководителя отдела, качество и своевременность сдачи ключевых этапов проектов остаются на прежнем, высоком уровне. Последний логин в корпоративную сеть зафиксирован сегодня утром, 25 декабря, с IP-адреса в Краснодаре».

Я читаю и перечитываю. «Снизилось на 73 %». «С IP-адреса в Краснодаре».

Тревога, которая поселилась во мне после звонка Дениз, сжимает желудок. Это не просто «пропала». Это — системный сбой. Катя не может работать, не погружаясь с головой. Это её стихия, её способ самоутверждения. Снижение активности на три четверти это всё равно, что у орла отрезать одно крыло. Он может ещё какое-то время планировать, но это уже не полёт. Это падение.

— Что ещё? — спрашиваю я, не отрывая глаз от строк.

— Вчера был опубликован квартальный отчёт «Hospitality Solutions» по азиатскому направлению, — говорит Альберт. Он стоит напротив, держа планшет наготове. — На пятой странице, в разделе благодарностей. Цитирую: «Отдельная благодарность Екатерине С. за выдающееся исполнение обязательств и профессионализм при работе в особых условиях».

Особые условия.

— Краснодар, — произношу я вслух. — Больная мать. Это её объяснение.

— Да, — кивает Альберт. — Мой контакт в отделе кадров подтвердил: оформлен перевод на удалённый режим работы по семейным обстоятельствам. С формулировкой «уход за тяжелобольным членом семьи».

Всё аккуратно. Всё логично. Всё прикрыто белыми, не вызывающими подозрений одеждами. Именно это и бесит. Это слишком аккуратно. Слишком похоже на отлично продуманный ход. На алиби.

Катя не сбежала бы просто так. Она дралась за эту работу. Она вписалась. Она добивалась признания. Бросить всё и укатить в Краснодар? Нет. Не верю. Даже ради матери. Она нашла бы другой способ. Привезла бы мать в Москву. Устроила в клинику. Но не свернула бы свой главный, только что начавшийся прорыв.

Значит, «Краснодар» и «больная мать» — дымовая завеса. Но зачем? От кого?

От меня.

Мысль приходит не как озарение, а как горькое, давно ожидаемое подтверждение. Она скрывается. Целенаправленно, тщательно, используя все свои профессиональные навыки для создания безупречной легенды. Она создаёт дистанцию. Стирает следы. Уходит в тень.

Раньше это вызвало бы во мне ярость. Вызов. Желание сломать её хитроумные построения одной мощной, грубой силой. Сейчас ярости нет. Есть что-то худшее: понимание того, насколько она меня боится. Насколько серьёзно воспринимает угрозу с моей стороны. Она не просто избегает встречи. Она проводит целую спецоперацию по собственному исчезновению. И эта операция безупречна.

— Нужно проверить Краснодар, — говорю я, и слышу, как голос стал глухим.

— Уже отдал распоряжение, — мгновенно отвечает Альберт. — Ненавязчиво. Через агентство по подбору персонала, которое якобы хочет сделать ей предложение о работе. Если она там — найдут.

Я подхожу к окну. За стёклами — ранние декабрьские сумерки. Москва зажигает огни, и каждый огонёк — это чья-то жизнь. Где-то среди этих миллионов огней горит её. Скрытая. Защищённая. От меня.

Беспокойство перерастает в тревогу, а тревога — в тяжёлое, давящее предчувствие. С ней что-то произошло. Что-то, что заставило её не просто сменить номер, а выстроить целую систему обороны. А, может, это что-то не связанное со мной? Что-то совсем другое? Болезнь? Несчастный случай? Давние враги отца, которые могли выйти на неё?

Каждая версия хуже предыдущей. И ни в одной из них у меня нет права вмешаться. Я — часть угрозы. Я — причина её бегства.

— Продолжайте мониторить цифровой след, — говорю я Альберту. — И… если в отчётах компании появятся ещё какие-то «особые условия» — сразу мне.

— Понял.

Он уходит. Я остаюсь один в темнеющем кабинете. Случайная улика — благодарность за работу «в особых условиях» — горит у меня в голове, как сигнальная ракета.

Раньше я хотел контролировать её, потому что она была моей добычей, моей игрушкой, моей страстью. Теперь я хочу знать, что с ней, потому что… потому что я ответственен. Потому что мои игры, мой прессинг, моя одержимость могли загнать её в угол, с которым она сейчас борется в одиночку. Потому что где-то там, в «особых условиях», может таиться опасность, от которой я, своим высокомерным невмешательством, её не уберёг.

Контроль больше не цель. Он стал проклятием. Признаком того, что я всё испортил настолько, что теперь даже право на беспокойство приходится выкрадывать из чужих корпоративных отчётов, как последнюю улику в деле, которое я сам же и завёл. И которое теперь, похоже, выходит из-под контроля окончательно.

Глава 46. Катя

Тишина в нашей новой съемной квартире не такая, как в офисе, где фоном был гул голосов, скрип кресел, шипение кофе-машины. Эта тишина давит. Она заполняет новую квартиру, ещё не обжитую, пахнущую свежей краской и пылью с балкона. Иногда её разрывает только отдалённый лай собаки во дворе или скрип ветки за окном.

Моё царство — квадратный метр у окна в гостиной. Ноутбук, два монитора, кипа распечаток, кружка с остывшим чаем. Здесь идёт война. Тихая, цифровая, безжалостная. Я воюю за право остаться здесь, в этой тишине, в этой крепости. Каждое выполненное задание, каждый отправленный вовремя отчёт, каждый одобрительный ответ в почте — это кирпич в стене между мной и миром, который может отнять у меня всё.

Я работаю. С утра до поздней ночи. Иногда забываю поесть. Лиза, уходя на свою работу в центр, оставляет на кухне бутерброды и судок с супом, который нужно только разогреть. Часто я вспоминаю о них только вечером. Чувство голода притупилось, заменилось другим, постоянным внутренним напряжением.

Моё тело стало одновременно тюрьмой и вселенной. Оно меняется без моего ведома. Оно требует. Оно напоминает. Небольшая, но уже упрямая выпуклость ниже пупка — мой новый центр тяжести. Когда я сижу за столом слишком долго, спина ноет тупой, незнакомой болью. Грудь наливается тяжестью и становится болезненно чувствительной. Гормональные бури накатывают