Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Я оплачиваю счет, оставляя купюры, даже не глядя на сумму. Встаю. Мир слегка плывёт, но ноги держат твёрдо. Слишком много тренировок, слишком много контроля. Даже пьяным, я контролирую тело. Только душу — нет.

Выхожу на улицу. Мороз бьёт по лицу, и на секунду становится легче. Потом — хуже. То, что было терпимым в тепле, здесь, на холодном ветру, обнажается до костей. До нервов.

Я иду, не зная куда. Просто вперёд. Мимо ярких витрин, мимо смеющихся пар, обнявшихся против холода, мимо одиноких прохожих, уткнувшихся в телефоны. Я — призрак среди живых. Успешный, богатый, могущественный призрак.

В горле встаёт ком. Не от виски. От чего-то другого. От этой невыносимой, абсурдной пустоты. Я останавливаюсь у чёрной воды какого-то канала, цепляюсь руками за холодные перила и наклоняюсь.

Меня тошнит. Желудок пуст, вывернут наизнанку виски и желчью. Спазмы сотрясают тело, слезятся глаза. Я давлюсь, хриплю, оплёвывая дорогие туфли и тротуар.

Но это не от алкоголя.

Это от осознания. От того, что выиграть можно всё на свете — и проиграть единственное, что имеет значение. Проиграть потому, что слишком поздно понял правила. Потому что предлагал сделки, когда нужно было предлагать сердце. Потому что был охотником, когда нужно было быть человеком.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Выпрямляюсь. Дышу рвано, ртом, и пар вырывается клубами в морозную ночь, как дым от внутреннего пожара, который уже ничего не согревает.

Бунт завершён. Я сверг короля в себе — того, кто верил, что можно купить, подчинить, контролировать. И теперь стою среди руин собственной победы, абсолютно один. Без зрителей. Без трофея. Без неё.

Я поворачиваюсь и бреду назад, к своей пустой крепости, к своей бессмысленной свободе. За мной тянется тень, но это не тень отца. Это тень того, кого я отпустил. И которая теперь навсегда останется единственным смыслом этого бесплодного, выстраданного бунта.

Глава 42. Катя

Встреча в кофейне у метро. Уютный, шумный ад, пахнущий корицей и мокрыми куртками. Лиза уже сидит за столиком у окна, разглядывая что-то в телефоне. Увидев меня, она машет рукой, лицо расплывается в привычной, солнечной улыбке. У меня в груди сжимается холодный узел. Через пять минут этой улыбки не станет.

— Кать! Наконец-то! Я уже думала, ты там в корпоративном раю растворилась, — она откладывает телефон. — Заказывай, я угощаю. В честь… в честь твоего возвращения к жизни!

Я киваю, сажусь, снимаю шапку. Мои мокрые от снега волосы вьются безумными прядями. Я не могу заказать. Во рту пересохло.

— Лиз, — начинаю я, и голос звучит хрипло, как будто я не говорила целую вечность. — Мне нужно тебе кое-что сказать. И… это нельзя говорить нигде, кроме как здесь. И никогда — никому.

Её улыбка замирает, съёживается по краям. В глазах появляется лёгкая тревога, но ещё много доверия.

— Кать, ты меня пугаешь. Ты в порядке? Что случилось?

— Я беременна.

Слова падают между нами, как стеклянная ваза на кафель. Тишина, звенящая осколками. Лиза замирает, её глаза становятся круглыми, огромными. Она смотрит на мой живот, ещё плоский под толстым свитером, потом на моё лицо. Ищет шутку, не находит.

— Что? — выдыхает она. — Как?.. Ты же… ты же говорила, что там всё кончилось. С тем… с тем турком.

— Кончилось. И не кончилось. Это… с того самого прощания. В Анталье. Последняя ночь.

Я вижу, как в её голове щёлкают шестерёнки. Она помнит мои сбивчивые, обрывочные рассказы. Помнит мой отъезд, мою решимость начать всё с нуля. Помнит мою ярость.

— Но ты же его ненавидела… ты же уехала… — её голос звучит потерянно.

— Ненавидела. И да. И нет. Это сложно, Лиза. Там не было места для любви. Там была… война. И эта ночь была частью капитуляции. Только мы оба сдались. И вот результат.

Я достаю из внутреннего кармана куртки тот самый снимок. Кладу его на липкую поверхность стола и подталкиваю к ней. Она медленно, будто боясь обжечься, берет его. Смотрит. На её лице — полная неспособность понять. Для неё это абстракция. Точка в темноте.

— Это он? Или она?

— Не знаю.

— Ты… ты оставляешь? — её взгляд поднимается на меня, и в нём теперь не только шок, но и ужас. Чистый, неподдельный ужас друга, который уже видит все пропасти, куда я сейчас лезу.

— Да.

— Катя, ты с ума сошла?! — её шепот становится резким, шипящим. Она наклоняется ко мне через стол. — Ты только-только вырвалась! У тебя карьера, ты на взлёте! Ты будешь одна с ребёнком! Ты знаешь, что это значит? Это конец всему! Сон, личная жизнь, деньги, свобода! Ты сломаешься!

Её слова — это голос моего собственного страха, высказанный вслух. Тот самый, что кричал мне в первую неделю. Но сейчас, после того кабинета УЗИ, они отскакивают от какой-то новой, тихой брони внутри.

— Я не сломаюсь, — говорю я ровно. — Я уже приняла решение. Это мой ребёнок. Мой. И я его выращу. Одна.

— А он? Этот… Дамир? Он знает?

— Нет. И не должен знать. Никогда.

Теперь на её лице ужас сменяется полным, абсолютным непониманием.

— Как это «не должен»? Катя, это же его ребёнок! Он миллионер, у него возможности! Он мог бы…

— Он мог бы что? — перебиваю я, и в моём голосе впервые за вечер прорывается сталь. — Забрать его? Забрать меня? Засунуть нас в золотую клетку на условиях «молчи и будь счастлива»? Сделать из моего сына разменную монету в очередной игре с отцом? Нет, Лиза. Никогда. Он потерял на это право. В тот момент, когда начал со мной эту игру. Этот ребёнок — не его. Он мой. Только мой.

Я говорю это с такой дикой, первобытной уверенностью, что она отшатывается. Сидит, смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах идёт борьба. Страх за меня. Непонимание. И постепенно, медленно — принятие. Потому что она моя подруга. Потому что мы с первого курса делим одну квартиру и все шишки жизни. Потому что если не она — то кто?

— Боже, Кать… — она вытирает ладонью лоб. — Что же ты наделала…

— Теперь «мы», — поправляю я тихо. — Я втянула тебя. И мне нужно, чтобы ты дала мне слово. Слово молчать. Для всех. Для моей мамы. Для коллег. Для… для него. Особенно для него.

— Но как? Он же… он такой человек, он найдёт!

— Именно поэтому, — я