Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

сижу на краю ванны и смотрю на белую полоску, как на оракула, который предскажет всю мою оставшуюся жизнь. Секунды тянутся в вечность. Я не дышу. Мир сужается до маленького окошка, где сейчас появится приговор.

И он появляется. Сначала одна полоска. Яркая, одинокая. Потом, медленно, неумолимо, как кровь на снегу, проступает вторая. Чёткая, ясная, без вариантов для трактовки.

Положительно.

Слово отдаётся в висках тупым ударом. Я опускаюсь на холодный кафель и смеюсь. Тихим, истеричным, беззвучным смехом, от которого сводит челюсть. Потом смех переходит в рыдания. Глухие, давящие, без слёз — только сухие, разрывающие горло спазмы. От них болит всё внутри, каждая клетка, каждая кость.

Я выжила. Я вырвалась. Я была на пороге новой, чистой жизни, выстроенной своими руками. Но он настиг меня здесь, в самом интимном, в самом моём. Его победа оказалась тотальной и биологической. Он оставил в моём теле часть себя. Заложил мину замедленного действия под все мои планы. Последнюю ловушку, из которой нет выхода. Внедрился. Отметил. Присвоил.

Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Я чувствую, как кровь бьёт в висках, как сжимаются кулаки. Моё будущее, такое хрупкое, такое желанное, рассыпается в прах. Нет! Это моя жизнь. Только моя! Он не будет ей управлять. Ни через память, ни через это… вторжение.

Я вытираю лицо — оно мокрое от слюны и слёз, которых я не чувствовала, — резко встаю. Подхватываю тест, этот кусок пластика с его чёрным приговором, и швыряю в мусорное ведро. Звук удара о металл отдаётся во мне странным, пустым эхом.

— Ничего не будет, — говорю я вслух, голос хриплый, чуждый. — Ни его. Ни этого. Ничего.

Завтра. Завтра я всё решу. Разберусь с этим как с технической неполадкой. Одна процедура — и всё. Никаких следов. Никаких призраков. Только я. Моя карьера. Моя свобода, оплаченная такой кровью и болью. Я вычеркну это из биографии, как вычёркиваю его.

Я возвращаюсь в комнату, ложусь в кровать и натягиваю одеяло до подбородка. Тело кажется чужим, тяжеленным, уже изменившимся. Всё внутри кричит о предательстве. Мозг лихорадочно строит планы: клиника, отгул, восстановление. Нужно спать. Завтра я буду собой. Завтра я избавлюсь от последнего наваждения.

Но прежде чем сознание окончательно погрузится в защитную тьму, моя рука — будто против моей воли, будто у неё есть своя собственная нервная система и память — опускается на низ живота. Туда, где тихо и неумолимо началась другая, совершенно чужая жизнь.

И ярость, этот белый раскалённый шквал, вдруг на миг рассеивается. Под ней, на самом дне, обнажается что-то тихое, тёплое и пугающе простое. Мои пальцы распрямляются, ладонь ложится плашмя на плоский, ничего не говорящий живот. И в этой точке соприкосновения рождается не гнев. А что-то древнее, мощное и абсолютно безрассудное. Щемящее чувство… принадлежности. Не его. А моё. Только моё.

Это не ребёнок. Это ещё не ребёнок. Это всего лишь возможность. Клетка. Последствие. Но в темноте, под шёпот московской ночи за окном, моё израненное сердце делает первый, инстинктивный выбор. И шепчет то, чего разум принять не может:

«Моё».

Это одно слово, прорвавшееся сквозь все баррикады ярости и страха, звучит в тишине как обет. Как начало самой страшной и самой важной войны в моей жизни. Войны за тебя.

Глава 39. Дамир

Пробка на Садовом кольце — явление метеорологическое. Она не рассасывается, она нависает чугунным небом, выдавливая из тебя всё — время, нервы, а сегодня, кажется, и душу. Я смотрю в окно «Мерседеса», и город за стеклом плывёт мимо кадр за кадром, как немое кино. Рекламные щиты, серые фасады, люди. Много людей. Все куда-то спешат, у всех своя битва.

У меня сегодня три встречи. Первая — с архитектором, который, кажется, не понимает разницы между бюджетным хостелом и люксовым бутик-отелем. Вторая — с потенциальным инвестором, пахнущим деньгами и недоверием. Третья — с юристом, который будет два часа объяснять мне, почему все мои гениальные идеи по оптимизации налогов незаконны. День как день. Битва как битва.

Водитель, новый, молчаливый парень по имени Игорь, включает радио. Льётся какая-то бессмысленная попса. Я щёлкаю — выключаю. Тишина ненамного лучше. В этой тишине слишком громко звучат собственные мысли. Они вертятся вокруг цифр, контрактов, чертежей. Я нарочно их закручиваю туже, превращаю в навязчивый фон. Чтобы больше ни о чем не думать.

И тут вижу её.

Светлые кудри. Вспышка золота в серой толпе пешеходов, перебегающих дорогу прямо перед нашим капотом. Женщина в бежевом пальто, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются эти самые, непокорные кудри. Она быстро идёт, чуть сгорбившись, будто от холода или от тяжести сумки через плечо. Походка — нет, не та. Осанка… Боже, да какая разница. Сердце совершает в груди один тяжёлый, глухой удар, отдающийся в висках.

Она поворачивает за угол, исчезая из поля зрения.

«Не она, — немедленно говорит мне холодный, здравый рассудок. — Миллион блондинок в Москве. Ты сходишь с ума».

Но тело уже не слушает рассудок. Оно живёт по своим, древним законам. Адреналин, острый и кислый, вбрасывается в кровь. Дыхание перехватывает.

— Остановись, — говорю я, и голос звучит хрипло, не мой.

Игорь бросает на меня быстрый взгляд в зеркало.

— Здесь нельзя, Дамир Александрович, полоса…

— ОСТАНОВИ МАШИНУ! — рычу я уже не на него, а на весь этот проклятый город, на пробку, на себя.

Машина дёргается, врезается в правый ряд под сигналы негодующих таксистов и останавливается на автобусной полосе. Я не жду, пока Игорь откроет дверь. Выскакиваю сам, едва не попадая под колёса какого-то раздраженного «Киа». Бегу. Пространство сужается до того угла, за которым она исчезла.

Я выбегаю на узкий переулок. Люди. Снова люди. Но этих светлых волос нет. Я останавливаюсь, задыхаясь, оглядываюсь. Паникёрское метание взгляда. Кафе, аптека, магазин цветов. Никого.

И тогда я вижу её снова. Она стоит у витрины цветочного магазина, рассматривая горшки с орхидеями. Спиной ко мне. Те самые кудри. То самое пальто.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Подхожу ближе. Сейчас она обернётся. И это будет не она. Я знаю. Но я всё равно подхожу. Как лунатик.

— Катя? — произношу я шёпотом, который, кажется, никто, кроме меня, не слышит в городском гуле.

Женщина оборачивается.

И это, конечно, не она.

Молодая, миловидная девушка с усталыми голубыми глазами и полным отсутствием того огня, того вызова, той стальной жилки, что читалась в каждом движении моей Кати. Её лицо выражает вежливое недоумение.

— Простите?

— Извините, — бормочу я, отступая. — Я