Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Я кладу снимок во внутренний карман куртки, к своему сердцу. Встаю с лавочки. Направляюсь к метро. На встречу с Лизой. К началу самой важной битвы в моей жизни.

Шок прошёл. Точка невозврата осталась позади. Я перешла её. Добровольно. С любовью. И с холодной, стальной решимостью в сердце.

Я иду, и мои шаги по замёрзшему асфальту отбивают новый ритм. Не «что делать?», а «как жить дальше?». И в этом ритме уже есть ответ. Тихое, непоколебимое «справимся».

Глава 41. Дамир

Контракт лежит на столе. Толстый, в синей папке, с моей уже проставленной подписью и свежим, пахнущим типографской краской штампом Департамента городского имущества. «Дом Актёра». Полная реконструкция с адаптацией под бутик-отель премиум-класса. Бюджет, от которого у конкурентов должно было свести скулы. Победа.

Я откидываюсь в кресле. В кабинете, который ещё пахнет свежей краской и новым деревом. Мой кабинет. В здании, которое я арендовал на свои деньги. Моя крепость. Моя берлога. Моя пустота.

Альберт стоит напротив, его лицо — образец сдержанного удовлетворения.

— Поздравляю, босс. Это больше чем победа. Это заявление.

— Это контракт, — говорю я, отводя взгляд от папки к окну. За ним — серое московское небо, усеянное огнями чужих офисов. — Он подписан. Мы его выполним. Всё.

Мой голос звучит плоско, без обертонов. Как будто я читаю инструкцию к сборке мебели. Альберт слегка морщится. Он ждал другого. Бокала виски. Короткой, язвительной речи о том, как мы этих мальчишек из «Столичного Холдинга» сделали. Я и сам ждал этого. Ощущения сладкой мести миру, который два месяца назад вышвырнул меня из уютной клетки отцовской империи.

Но ничего нет. Только тягучая, знакомая усталость где-то за глазами и холодный ком под рёбрами. Там, где раньше горел азарт охоты, теперь зияет дыра. Я выиграл битву, на которую потратил все свои силы, всю ярость, всю боль от её ухода. А теперь смотрю на трофей и не понимаю, зачем он мне.

— Устроим скромное празднование с командой? — осторожно предлагает Альберт. — Завтра, в ресторане на первом этаже…

— Нет, — перебиваю я. Слишком резко. Вижу, как он внутренне съёживается. Сглаживаю голос. — Спасибо, Альберт. Передай команде — я ценю работу. Премии будут в два раза больше обещанных. Пусть отмечают без меня. Я… устал.

Он кивает с понимающим видом, не понимая ничего. Подбирает с моего стола вторые экземпляры документов и выходит, тихо прикрыв дверь.

Тишина как в склепе. Мне тридцать семь лет. У меня есть своя компания, выигранный на аукционе лот стоимостью в несколько миллионов евро, верные люди. У меня есть свобода. Та самая, за которую я так яростно дрался с отцом. Та самая, ради которой, как я убеждал себя, стоило потерять всё остальное.

Я встаю, подхожу к окну. Прикладываю лоб к холодному стеклу. Где-то там, в этом лабиринте из бетона и света, она. Ходит по своим офисам, строит свою новую, блестящую, независимую жизнь. Ту, которую я сам для неё и расчистил, выдернув из-под отцовского крыла. Идиот.

Я возвращаюсь к столу, открываю нижний ящик. Достаю отчёт Альберта. Он пришёл утром. Я откладывал, чтобы не смешивать с победой. Теперь победа есть. Можно отравить её до конца.

Листок А4. Сухой перечень фактов.

«Сокольская Екатерина Сергеевна. Штатный специалист отдела стратегического развития «Hospitality Solutions».

Испытательный срок пройден успешно. Назначена ведущим координатором по проекту интеграции с азиатскими партнёрами.

Оклад повышен на 30 % от исходного после первого месяца. Руководство отмечает высокую работоспособность, аналитический склад ума, быструю обучаемость.

Проживает по адресу… совместно с Е.В Ковалевской. Аренда.

В социальных сетях активность отсутствует. Цифровой след минимален, профессиональные сети — аккаунт в LinkedIn, обновлён неделю назад, добавлены новые профессиональные контакты.

Вывод: ситуация стабильна. Адаптация успешна. Угроз или изменений в статусе не выявлено.»

Я читаю и перечитываю последнюю строчку. «Угроз или изменений в статусе не выявлено.»

Она в безопасности. Она успешна. Она строит карьеру. Она живет с подругой, пьёт по утрам кофе, спорит о чём-то пустяковом. Она меняет мир, свой маленький мир, без меня. Она… забыла.

Ярости нет. Была бы ярость, я бы знал, что делать. Разрушил бы что-нибудь. Позвонил. Приехал. Взорвал её этот мирок. Но нет ярости. Есть холодное, тошнотворное понимание: всё идёт по плану. Её плану. Плану, в котором для меня нет места. И мой собственный успех — лишь жалкая пародия на ту свободу, которую она обрела, ускользнув от меня.

Мне нужно выйти. Куда угодно. Лишь бы не оставаться здесь, наедине с этим контрактом-призраком и отчётом-надгробием.

Я не беру машину. Иду пешком. Морозный воздух обжигает лёгкие, но не может пробиться сквозь внутренний лёд. Ноги несут меня сами. По знакомым, ненавистным улицам. Я знаю, куда они меня ведут. И не сопротивляюсь.

«Башня». Ресторан на последнем этаже бизнес-центра. Здесь, почти год назад, я выследил её после нашей новогодней ночи.

Лифт поднимается бесшумно. Всё то же панорамное остекление, те же низкие диваны, та же приглушённая музыка. Только теперь за стёклами — не новогодние гирлянды, а чёрная, ноябрьская ночь.

Метрдотель узнаёт меня. Улыбка, чуть шире обычного. «Господин Рудин! Добрый вечер! Поздравляем с успехом, все газеты пишут!»

Я киваю, не глядя на него. «Столик у окна. Один. И виски. Самый крепкий, что есть. Без льда».

Он замирает на секунду, но профессиональная выучка берёт верх. «Конечно, Дамир Александрович. Прошу.»

Я сижу за тем же столом, на том же месте. Смотрю туда, куда она шла, пытаясь выглядеть уверенной, после того, как я схватил её за запястье. Я закрываю глаза. Воспоминание накатывает с болезненной чёткостью. Её испуганные, но полные вызова глаза. Дрожь в пальцах, сжимающих бокал. Запах. Этот проклятый, дикий, сводящий с ума запах маракуйи.

Я вдыхаю полной грудью. Теперь здесь пахнет дорогим парфюмом, кофе и стейками. Ничего от неё.

Приносят виски. Я отбрасываю церемонию, залпом выпиваю половину бокала. Огонь растекается по пищеводу, но не греет. Лишь обжигает изнутри, подчёркивая внутренний холод.

«Останься. Пожалуйста».

Я просил. Впервые в жизни. И получил отказ. Не потому что она не чувствовала ничего. А потому что чувствовала слишком много и выбрала себя. Выбрала свободу от меня, от нашей токсичной, прекрасной, невозможной игры.

Я допиваю виски. Заказываю второе. Потом третье. Я не пьянею. Я просто становлюсь тяжелее. Мысли, которые обычно остры и быстры, теперь вязнут в этом тягучем, смоляном одиночестве.

Победа? Что такое победа, когда некого позвать разделить её? Когда единственный человек, чьё признание могло бы что-то значить — отец — вычеркнул тебя,