Мучение - Хлоя Уолш

Она не хотела моих прикосновений, но я не собирался её отпускать.

Я не мог.

Мне нужно было её чувствовать.

Мне нужно было знать, что она жива, что она дышит в моих руках.

Я сжимал её тело, пока не услышал, как закрылась дверь, и тогда понял, всё кончено.

Она ушла.

— Я сломлена, Ноа, — завыла Тиган, царапая своё лицо.

— Тогда будь сломленной, чёрт побери, — взревел я, убирая её руки от лица. — Но будь сломленной со мной. У тебя есть я.

Всхлипывая, я прижался лбом к её лбу, чувствуя себя хуже, чем когда-либо в жизни.

— Я знаю, что ты не хочешь этого слышать, но у тебя есть я, Торн. Я никогда тебя не оставлю.

— Мне не нужен ты, — закричала она и замотала головой. — Мне нужна она!

— Я знаю, — прошептал я сломленным голосом. — Я знаю, Торн.

— Я не храбрая, Ноа, — прокричала она, её голос был разорван болью. — Я не достаточно сильна, чтобы справиться с этим.

Сжимая простыни в кулаках, она издала пронзительный, мучительный крик.

— Я дышу и жалею об этом.

— Тебе больно? — прошептал я, когда увидел, как она сжимает живот. — Болит?

— Только когда я дышу, — ответила она безжизненно и отвернулась.

ГЛАВА 16

Тиган

Она была похоронена в среду, или так мне сказали. Физически я была там, но мысленно находилась совсем в другом месте. Мой разум застрял в той больничной палате, зацикливаясь на одном и том же: снова и снова я видела, как мне кладут на руки мёртвую дочь.

Её волосы цвета воронова крыла, фарфоровая кожа, эти едва заметно посиневшие губы… Я представляла себе ту комнату каждую секунду бодрствования.

Держала свою маленькую птичку, не выпуская из рук. Ждала, когда моё сердце перестанет биться, чтобы лечь в землю вместе с ней.

Чтобы она не была одна.

Моя крошка, одна в темноте, под слоем холодной земли.

Я не могла этого вынести.

Одна мысль об этом вызывала у меня тошноту.

Я любила её. А она умерла. И теперь, особенно теперь, ничто не казалось домом. Пока не переживёшь это сам, пока не потеряешь часть своей души, невозможно представить, каково это, когда сердце разрывается на осколки, которые режут тебя изнутри.

Которые убивают тебя изнутри…

Эйнин похоронили на кладбище при церкви Святого Петра в Боулдере.

Мы с Ноа сидели рядом в этой церкви, окружённые друзьями и семьёй, но я никогда не чувствовала себя такой далёкой от него, такой одинокой, как в тот момент.

Он больше не был тем мужчиной, в которого я влюбилась. И я уже давно не была той женщиной, ради которой он пересёк полмира.

Я не была ею.

Я была сломлена.

Пустая.

Грязная.

Некоторые приносили цветы в знак соболезнования.

Другие еду.

Многие не знали, что сказать.

Другие говорили слишком много.

Но ни их цветы, ни их еда ничего не меняли.

Они не могли вернуть мою дочь из мёртвых.

Не могли стереть ту вину, что давила на моё сердце с каждым вдохом.

Ничто не давало мне утешения.

Ноа был рядом. Я знала это, но не хотела его присутствия.

Я не могла вынести этого.

Этой вины. Этой обиды. Я не могла с этим справиться.

Эйнин была тем единственным, о чём я не знала, что нуждаюсь, и тем, без чего теперь не знала, как жить. Она была моей дочерью. Моей крошкой. Моей. И ничьи слова не могли вернуть её или заполнить зияющую пустоту в моей душе, которая с каждым днём становилась всё шире.

Боже, как я ненавидела слово «потеряла».

Я её не потеряла. Её забрали у меня.

«Потерять» означает оставить крошечную надежду на то, что потерянное можно найти.

Моя дочь не была потеряна.

Она была мертва.

Время не шло быстро. Горе замедляло его. Время ползло, давая мне бесконечные моменты для скорби и страданий.

А теперь я хотела только одного — спать.

А когда я спала, я хотела умереть.

Моя боль подпитывала горечь и гнев. Она парализовала меня. Я не могла вынести тяжесть своего горя. Это было слишком. Я чувствовала себя пленницей личного ада, кричащей в пустоту, пока боль разливалась по венам, как медленный, постоянный капельный раствор из страданий и агонии.

Я больше не могла говорить.

Не могла подобрать слова.

Мои губы не двигались как надо.

Потеря дочери оставила мне только боль.

Жгучую, убийственную агонию сожаления.

Я любила её. Больше, чем кого-либо, даже не зная её голоса, не видя её глаз.

И её забрали у меня.

Моё тело постоянно горело.

Мышцы сковывал страх и скорбь.

Я чувствовала себя парализованной, но всё ещё ощущала боль.

Медсёстры, которые навещали меня, говорили, что станет легче.

Но вскоре я поняла, что легче становится только игнорировать их слова.

Я не хотела слышать их голоса.

Я хотела сосредоточиться только на ней.

Никто не говорит о молоке.

Мои груди болели по ребёнку, которого больше не было.

Слышать плач чужих младенцев, не моего, сводило меня с ума.

Это было так унизительно.

Моё тело не успевало за реальностью. А реальность была в том, что моя дочь мертва.

Её не было здесь, чтобы кормить, заботиться о ней.

У меня не было её.

Мои руки безвольно свисали по бокам.

Мои руки были пусты.

Я была пуста.

Я не могла смотреть на Ноа. Каждый раз, глядя на него, я видела её. Её чёрные волосы.

Я видела его разочарование. Его жалость. Видела в его глазах то, чего никогда не хотела видеть.

Раскаяние.

Он сделал неправильный выбор.

Я была недостаточно хороша.

У меня была одна задача – сохранить его дочь в безопасности. И я не справилась.

Я не была женщиной.

Я не была ничем.

Большую часть времени мне хотелось содрать с себя кожу.

Я отвергала любое проявление нежности, потому что не заслуживала его.

Возможно, горе ослепило меня. Или депрессия сделала меня эгоистичной.

Но я не видела дороги назад.

Я знала, что люблю Ноа. Но я не могла изменить того, что чувствовала.

Я не могла починить себя.

Часть меня хотела, чтобы он обнял меня и никогда не отпускал. Хотела остаться в его руках навсегда, рассыпаться на куски, зная, что он соберёт меня обратно. Что он склеит мои разбитые части.

Что он вернёт меня к жизни.

А