Павшая святыня - Мила Кейн

Я рухнула обратно на постель; мысли путались, растворяясь в этом сладком воспоминании.

Выходит, секс и впрямь стоил всей этой шумихи. Неудивительно, что люди так на нем помешаны. Ладонь скользнула вниз по телу, огладила грудь и, спустившись ниже, замерла между бедер.

Тело обдало жаром от одной лишь мысли, что ткань трусиков до сих пор хранит сперму Массимо. Это неправильно. Грех. Моя бедная мать в обморок бы рухнула, узнав, что ее дочь извивается на кровати и трогает себя, думая о мужчине, который кончил ей в белье, а потом заставил его надеть, чтобы она весь день пахла им.

Что я делаю? Стыд смешался с бушующим в крови жаром. Рука безвольно упала на матрас, а взгляд уперся в потолок. Деревянное распятие на стене смотрело прямо на меня. Я быстро перекрестилась.

Дорога в ад мне обеспечена, но хотя бы компания будет отличная. Массимо. Прекрасно зная, что он за дьявол, насколько по локоть в крови его руки и насколько истерзана душа... я падала в пропасть. Он не выходил у меня из головы. Отравил своим ядом, и теперь я сгорала от желания. Что будет, когда наш договор истечет? Когда он уйдет? От одной этой мысли по спине пробежал холодок. Для той, что всегда была одна, обрести кого-то, а затем потерять — словно контрольный выстрел. Станет ли мир казаться еще более пустым от осознания, что он где-то там, живет своей жизнью, забыв обо мне? Или было бы проще вообще никогда его не встречать?

Мозг сейчас был не в том состоянии, чтобы предаваться философским размышлениям, да и к тому же хорошего ответа на эти горько-сладкие терзания явно не существовало.

Встав, я потянулась, мелькнула мысль принять душ — хотя я заранее знала, что не стану этого делать. Ужасная правда заключалась в том, что мне не хотелось. Я хотела продлить воспоминание о том, что между нами произошло. Опыт, закрасивший вчерашний кошмар. Сверкающее новое воспоминание, вытеснившее все остальные.

Когда игнорировать урчание в животе стало невозможно, я подошла к двери и дернула ручку. Не поддается. Странно. Обычно палаты оставались открытыми, позволяя пациентам свободно перемещаться — ну, тем из них, кто не был накачан таблетками до состояния овоща. Я потянула снова, но безрезультатно. Дверь точно была заперта.

Я прильнула к смотровому окошку и выглянула в коридор. Там никого не было.

Что происходит? Они уже знают о Бенедикте? Подозревают меня, или заперли вообще всех?

Некоторое время я всматривалась в коридор, пытаясь заметить хоть какие-то признаки жизни. Когда я только попала сюда, меня месяцами преследовал один и тот же кошмар: однажды я проснусь и обнаружу, что все исчезли. Все покинули «Святую Обитель», а я осталась одна, запертая в своей комнате. Во сне я кричала, плакала, колотила в дверь, но никто так и не приходил. Этот кошмар до сих пор не отпускал меня.

Страх вытеснил остатки терпения, и я заколотила в дверь. Где все? Удар повторился, со всей силы, на какую я была способна. Звон металла эхом разнесся по коридору. Мелькнувшая вдалеке медицинская форма принесла сокрушительное облегчение.

— Алонсо! — крикнула я, увидев знакомое лицо.

Он поспешил к моей двери и открыл окошко для подачи еды, чтобы поговорить со мной.

— Что происходит? Где все? — быстро спросила я, наклоняясь к отверстию.

— Ты выходила из палаты прошлой ночью? — тут же выпалил санитар.

— Что? Нет, конечно, — солгала я.

Алонсо надолго замолчал.

— Да что случилось-то? — надавила я.

Он вздохнул.

— Я сам толком не знаю. Нам ни черта не говорят. Что-то стряслось у начальства. Павел сходит с ума. Кажется, Бенедикт уволился, или уехал, или типа того. Я не уверен. В общем, Павел приказал сегодня никого не выпускать.

— А как же еда и туалет?

— Боюсь, сегодня придется пользоваться тем, что в палате.

В каждой комнате имелись унитаз и маленькая раковина, прямо как в тюремных камерах, но я ненавидела ими пользоваться. Всегда чувствовала себя как на витрине.

В конце коридора показались темные силуэты. Массимо в своей черной сутане быстро шел рядом с доктором Блэквудом. В мою сторону он даже не посмотрел, а вот Блэквуд на секунду притормозил, чтобы передать Алонсо приказ: пусть повар подготовит подносы с едой для всех палат.

Я сверлила взглядом профиль Массимо, мечтая, чтобы он обернулся, но чуда не произошло. Конечно, привлекать к себе внимание сейчас было глупо, но мне всё равно отчаянно требовалось хоть какое-то подтверждение от единственного союзника.

— Катарина, всё в порядке? — внезапно спросил доктор Блэквуд.

Я резко перевела взгляд на него. Кивнув, я снова наклонилась к окошку:

— Всё нормально, просто интересно, что случилось.

Доктор Блэквуд кивнул.

— Что ж, когда примешь лекарства, станет полегче. Сможешь немного поспать. Я знаю, от них клонит в сон. На самом деле, сегодня всем стоит хорошо поесть и отдохнуть. Так день пройдет быстрее.

Кивнув, я отстранилась и смотрела, как Блэквуд и Массимо удаляются по коридору.

— Сама слышала, мне пора, — тяжело бросил Алонсо.

— Ладно. Расскажи, если что-нибудь узнаешь, — попросила я.

Санитар лишь пожал плечами и ушел.

Похоже, ответов в ближайшее время не предвиделось. Оставалось только ждать. К счастью, опыта в этом мне было не занимать.

Опустившись на пол и прислонившись спиной к кровати, я уставилась на стену, изрисованную черным мелом: неразборчивые заметки для самой себя, слова и названия вещей, которые я отчаянно пыталась не забыть.

И я стала ждать.

Ближе к ночи желудок уже взвыл от голода. Единственное, что принесли за весь день, — это порция какого-то непонятного мяса. Отчаяние заставило меня проглотить пару кусков, но во рту остался странный химический привкус. Уставившись на тарелку, я наклонилась и принюхалась. Так и есть — горьковатый запах химии.

Накачали снотворным.

Блэквуд подмешал в еду успокоительное, видимо, чтобы все послушно сидели по своим углам. Я отодвинула тарелку; желудок по-прежнему болезненно сводило от пустоты, но есть это было нельзя.

Спустя время я легла в постель. Того количества препарата, что успело попасть в кровь, хватило, чтобы вызвать сонливость. Закрыв глаза, я позволила себе провалиться в небытие.

Сны вернули меня в сегодняшнее утро, в постель Массимо. К тому самому чувству, когда я плавилась на грубых простынях под властью его сильных, уверенных рук. Кожа пылала, лихорадя от желания. Я извивалась на матрасе, понимая,