Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Девалиант. Посмотри на меня.

Так и подмывает велеть ему оставить меня в покое, но едва ли он послушает. Волк хочет сломить меня.

Вскидываю подбородок. Его силуэт подсвечен сзади умирающим солнцем, перья позолочены янтарем. Волк без рубашки — мускулы и сияющая кожа напоказ. Такой прекрасный, что тело сводит болью.

Он преодолевает расстояние несколькими размеренными шагами.

— Дай посмотреть.

Пальцы смыкаются на моем запястье, поворачивая ладонь, чтобы изучить повреждения. Электрический ток течет по нервам в точке соприкосновения.

— Эти глубокие, — произносит он, проводя большим пальцем по самому сильному порезу. Едва подавляю болезненное шипение. — Розы наказывают тебя. Так они говорят. Так дают понять, когда пора остановиться.

Выдергиваю ладони из его хватки.

— Справлюсь с парой царапин.

Задумчивый наклон головы.

— Это ты наказываешь себя за что-то? Или просто срываешь досаду на моем саде, потому что не можешь сорвать ее на мне?

— Уж ты-то знаешь толк в том, как отвлечься от гнева, правда?

Его глаза на краткий миг смыкаются.

— То, что ты с собой делаешь, — не о прошлой ночи.

Я могла бы уклоняться, как всегда. Спрятаться за яростью и ненавистью, повторять привычные пустые слова, которыми держу людей на расстоянии вытянутой руки. Но это на нем не сработает. Никогда не срабатывало — с того самого мгновения в Хеллевиге, когда он взглянул на меня, понял голод под моей кожей и позволил разрезать себя.

А та темная змея всё кормилась, и кормилась, и кормилась.

— Поэтому тебя и зовут Волком? — глумлюсь я. — Потому что ты вцепился в меня, как пес в кость? Сорняки сами себя не выдернут.

— То есть первым твоим порывом было швырнуть себя в розовый куст и истекать на него кровью, пока что-то не поддастся? Либо шипы, либо твоя кожа?

— Так это ты позволяешь им расти как попало! Может, если бы тебя волновало что-то помимо роли мясника для миров и игр со мной, твои цветы не пожирали бы проклятую башню!

— Довольно.

Эмоция мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить, но, не знай я его лучше, назвала бы это сожалением.

Затем он присаживается на корточки позади меня, распахивая крылья для равновесия. Волк притягивает меня меж своих ног, спина прижата к его груди. Так близко, его запах вторгается в мои ощущения — цитрус и петрикор36. Он наполняет легкие, пока у меня не начинает кружиться голова.

— Вот так, — Волк обхватывает меня, заточая меж своих рук. — Здесь нужна сноровка.

Резко вдыхаю, когда он берет мои ладони, — всё во мне внезапно вспыхивает жизнью от его прикосновения. Желанием.

— Если хочешь понять что-то, — бормочет он мне в ухо, — нужно познать его природу. То, что заставляет чувствовать, — его голос понижается до интимного. Будто мы делимся тайнами в темноте. — Эти розы не такие, как их обычные двойники в Вартене. Они чувствуют любую досаду и нетерпение, хлещущие по ним. Прислушайся. Они пытаются тебе что-то сказать, но ты слишком занята борьбой, чтобы услышать. Чувствуй мои руки.

Смотрю, как он кладет свои ладони под мои и разрыхляет почву. Его движения медленны, почти благоговейны, пока Волк показывает, как выманить самые упрямые сорняки.

— Когда розы ощущают от тебя только гнев, они хлещут в ответ, стоит приблизиться. Терпение — вот ключ. Нельзя идти напролом, как женщина на тропе войны, иначе тебя разорвут в клочья. Не нужно торопиться.

Мое лицо заливает жаром, желудок совершает кульбит. Знаю, что он говорит не только о розах.

— Мягче, мягче, — журит он, когда я порываюсь выдрать скрученный корень. — Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются и позволят добраться до того, что их ранит.

— С каких это пор тебе захотелось быть мягким?

Тяжелый выдох в мой затылок.

— Пять минут. Это всё, о чем прошу. Пять минут, когда ты не борешься со мной на каждом шагу. Позволь направлять тебя, — его пальцы переплетаются с моими, погружая ладонь в почву. — Выдохни из себя гнев, — приказывает он мягко. — Это жестокое побуждение главенствовать, заставить мир гнуться и ломаться под твою волю — ты должна отпустить его. Здесь оно приведет лишь к тому, что ты истечешь кровью до последней капли.

— Скажи, что ты видишь в этом иронию, — шепчу я.

Его зубы задевают мочку моего уха в предостережении.

— Не давай повода передумать насчет этого маленького урока, — шепчет он в ответ.

Выдохни из себя гнев. Отпусти его. Две змеи, обвившиеся вокруг твоего сердца. Какая выживет?

Та, которую ты кормишь.

И я замолкаю. Позволяю Волку вести, его тело движется вместе с моим, пока он показывает, как задобрить розы. Очень похоже на своеобразный танец— медленное скольжение его мозолей по моим костяшкам, непристойный способ, каким мы состыковываемся, ритмичное сжатие и скольжение пальцев в земле. Толчок и притяжение. Отдача и принятие. Он наступает — я отхожу. Он требует — я уступаю. Снова и снова, неумолимые, как океанский прилив, стачивающий камень.

— Вот так, — одобрение в его голосе посылает жидкий жар в низ живота. — Ты быстро учишься.

Это ощущается… хорошо. Излить себя в эту простую задачу и позволить всему остальному отступить на задний план. Плотное тепло его тела просачивается в мою кожу, заземляя. Усмиряя. Бессознательно растворяюсь в нем, тело обмякает.

Если он и удивлен капитуляцией, то не показывает этого. Только смещает вес, чтобы лучше поддерживать меня.

Я теряюсь в ощущениях. Скольжение его мозолей по моим ладоням. Ровный стук сердца в мой позвоночник. Здесь нет места гневу. Есть только это. Он. Я. Розы.

— Так почему тебя зовут Волком? — спрашиваю, заполняя тишину.

— У многих богов по несколько имен, — говорит он, наклоняясь через меня, чтобы дернуть узел бирюзовых сорняков. — Тех, что даны при рождении. И тех, что мы зарабатываем.

— Это не ответ.

Краем глаза вижу кривую усмешку.

— Как, по-твоему, меня следовало бы называть?

— Ястреб, может быть. Из-за крыльев. Или другое птичье имя.

Он мягко смеется, сжимая одну руку на талии, пока наклоняется вперед, чтобы шепнуть на ухо:

— Я напоминаю тебе птицу? — его зубы задевают мою шею. — Или волка?

Ну, тут он меня поймал.

— Крылья не уникальны в Сциллари, — добавляет он. — Заработанные имена не происходят от того, с чем мы все рождаемся.

— Тогда как ты заработал свое имя?

Он замолкает, а затем говорит.

— Ты задаешь чересчур много вопросов.

Я не давлю. Складываю тайну его имени вместе со всеми остальными — почему он позволяет этим розам дичать, когда явно их любит, почему ненавидит мою семью. Все