Волк и корона крови - Элизабет Мэй

эти крупицы, которые он прячет, громоздятся, как камни. Потому что сейчас он досягаем. Уязвим. Мужчина под божеством — тот, кто, возможно, нравился бы мне, если бы мы не были теми, кто мы есть.

— Это почти мило, — говорю в сгущающиеся сумерки, — когда ты не грозишься сожрать мое сердце.

Запинка в его дыхании. Чувствую шепот улыбки, спрятанной в изгибе моей шеи.

— Ох, Бриони Девалиант. Это был комплимент? Мне стоит тревожиться?

— Просто наслаждаюсь переменой темпа, — сосредотачиваюсь на гипнотическом движении его пальцев поверх моих. На том, как кожа мерцает звездной пылью в опускающейся ночи — такой поразительный контраст опалесцирующему37 блеску моей собственной. — Жду, когда мы вернемся к нашей обычной враждебности.

Руки, обнимающие меня, напрягаются, а затем расслабляются.

— Не всё должно быть битвой. Иногда божество — это просто мужчина, желающий, чтобы тебе стало хорошо после того, как он заставил тебя чувствовать себя плохо, — он замолкает, и когда говорит снова, слова будто вытягивают из него силой. — Иногда он говорит и делает непроизносимое дерьмо, которое не может забрать обратно. Он лажает и пытается всё исправить.

— Это твой способ извиниться? — рискую бросить на него взгляд.

— Да. Это не было… — он выдувает короткий, досадливый выдох. Отдающий теплом прямо в мой затылок. — Прошлая ночь была не о тебе. Не совсем.

Вчера на его лице была эмоция. Под маниакальным блеском, рычанием и лязгом челюстей у моей яремной вены пряталась боль — такая глубокая, что резала, как стекло.

— Что-то ранило тебя, — говорю, тщательно выбирая слова.

Что-то сломало тебя.

— Да.

Мое сердце спотыкается и запинается. Я прочищаю горло.

— Многие раны кровоточат под кожей, — тихо говорю, думая о своих днях в Хеллевиге. — Их не видно, но чувствуешь их с каждым вздохом. Хуже, когда кто-то еще видит, как ты разваливаешься на части, — мои руки теперь дрожат, но я заставляю себя продолжать. — Особенно если это кто-то, кого ты ненавидишь. Будто вручаешь ему нож, зная, что истечешь кровью по всему полу. Но так одновременно и легче, потому что этот человек уже изнывает от желания ранить тебя. И это значит, что тебе не придется самой запускать пальцы в рану. Получаешь агонию без вины.

Он ничего не говорит. Только кладет подбородок на мое плечо, и что-то в груди сбивается от этой будничной близости. От того, как легко мы подходим друг другу, когда не сражаемся.

— Ты не обязан рассказывать подробности, — говорю я. — Храни свои тайны, если нуждаешься в них. Но никогда больше не используй мои руки, чтобы ранить себя. Только не так.

Его грудь расширяется за моей спиной на вдохе.

— Не буду, — наконец произносит он так тихо, что я едва слышу.

Мы остаемся в таком положении еще несколько минут. Смотрим, как истекает солнце, слушаем, как ветер шелестит меж деревьев. Его ладонь гладит мою.

Затем он выпускает меня и поднимается на ноги. Сразу же чувствую пустоту.

— Вот, — он отстегивает двойные ножны на поясе. Когда вкладывает их мне в ладонь, рукояти еще теплые от его кожи. — Два метательных клинка, турпорийская сталь. Один — для ухода за моим садом, а второй — в качестве извинения.

Провожу пальцем по кинжалу.

— А другие два, о которых говорила Амара?

Он сверкает усмешкой.

— Я не расстаюсь сталью, выкованной богами, по прихоти, врагиня. Тебе придется заслужить их. Удиви — и они твои, — он шагает обратно к башне. — Постарайся больше не злить мои розы, — бросает он через плечо. — Как закончишь здесь, найди меня. Позабочусь о твоих ранах.

Остаюсь одна — и со мной лишь исчезающее ощущение его прикосновений.

Если хочешь понять кого-то, нужно познать его природу.

Выдыхаю и думаю о ладонях Эвандера, направлявших мои. Закрываю глаза, вдыхаю сладкий аромат роз и позволяю всем чувствам истечь, пока не остается ничего, кроме цели.

Выживает та змея, которую ты кормишь.

Шипы расступаются предо мной, как вода.

Ритмичный стук клинков, попадающих в цель, встречает меня, когда вхожу в оружейную Волка.

Дыхание перехватывает. Он без рубашки, — мускулы перекатываются, пока мужчина посылает кинжал в одну из соломенных мишеней, выстроившихся на другой стороне комнаты. Теплое свечение осветительных знаков на стенах танцует по крыльям и усеянной бисеринами пота коже. Волк проводит ладонью по влажным волосам и прицеливается в мишень. Вдох. Он выпускает оружие из рук.

Тук. Клинки группируются так тесно, что рукояти почти соприкасаются.

— Привет, — произношу, прислоняясь к двери.

Он оглядывается. Взгляд медленно скользит по моему телу, вбирая подпоясанный шелковый халат и всё еще мокрые после купальни волосы.

— Вижу, тебе удалось не искромсать себя о розы снова, — он посылает очередной клинок в полет. — Прогресс.

— Мы с розами пришли к взаимопониманию, — пересекаю комнату, приближаясь к оружейным стойкам и провожу пальцем по одному из стилетов. — Хочу поговорить о ножах.

Он падает в кресло, вытягивая ноги. Ничего не могу поделать, — мой взгляд задерживается на том, как его мускулы смещаются от движения, на дорожке темных волос, исчезающей за поясом, и на изящных V-образных линиях его торса. Этот сладостный, едва уловимый изгиб, подчеркнутый светом и тенью.

— Сперва дай поработать магией над сегодняшними боевыми трофеями, а потом посмотрим, сможешь ли убедить меня насчет оружия, — говорит он, похлопывая по бедру.

Уже потеряла счет, сколько ночей мы этим занимаемся. Целительские сеансы превратились в своего рода ритуал, пропитанный тем невысказанным, что бурлит между нами. Ему это нравится, думаю. То, как я опускаюсь на его бедра, позволяя своему телу погрузиться в его, — медленно и плавно. То, что я чересчур упряма, чтобы молить о наслаждении, которое он предлагает всякий раз.

Это лишь очередная игра. Но сегодня я хочу выбить его из равновесия. Хочу получить свою победу.

Поэтому иду к нему. Приподнимаю подол халата и сажусь на него верхом, прижимаясь коленями к его бедрам. Запах окутывает меня — пот, дым, нотка пряности. Ладонь Волка вжимается в мою поясницу, притягивая вплотную, пока я не оказываюсь у его груди, — ощущаю, как он дышит, каждый подъем и спад. Его тепло просачивается сквозь шелковый халат, и вся выдержка, что у меня есть, уходит на то, чтобы не тереться об него, унимая боль меж бедер.

Вторая ладонь ложится на мое обнаженное колено, высекая искры, пока он скользит пальцами всё выше, выше и выше по внутренней стороне бедра — а затем вниз. Задевая. Дразня. Когда его сила наконец тянется ко мне, я вздыхаю. Она погружается глубоко и ищет сегодняшние повреждения — порезы, синяки, переломы,