Волк и корона крови - Элизабет Мэй

В городе всё пошло наперекосяк с тех пор, как «погибла» Бриони. О, мы устроили прекрасные публичные похороны две недели назад: пустой гроб, притворные слезы дяди, убедительно сообщившего всем, что за их принцессой явился Волк. Но лусинийская традиция предписывает погребальный костер с телом на всеобщем обозрении, и поколения Девалиантов соблюдали этот обычай. А всё, что Идрис смог предъявить, — пропитанное кровью платье Бриони. Забавно, какими скептичными становятся массы, когда ты не способен предъявить труп для сожжения.

Единственный человек в Вартене, кто знает наверняка, что моя сестра жива, — это я. Уничтожаю каждое письмо, принесенное Волком от нее, как только прочитываю. И теперь, когда она исчезла — или, по крайней мере, так считают люди, — коллективное горе города перешло во что-то более уродливое. Неспокойное. Жаждущее ответов, которых мы не даем.

— Где принцесса Бриони?

— Почему они не сжигают ее? Где тело?

Океанские волны смыкаются над моей головой, толкая в свои глубины.

Подбородок выше, взгляд вперед. Не позволяй им увидеть.

Вот в чем состоит представление. Та часть, которой никто тебя не учит. Та, которую усваиваешь, если хочешь выжить в этом мире.

Хватка Каса крепнет, пока он почти несет меня вниз по храмовым ступеням. В тот миг, как мы пересекаем порог, толпа вздымается, налегая на деревянные заграждения. Мои стражники образуют защитный круг, когда приближаемся к ожидающей карете, их ладони покоятся на рукоятях мечей.

Кас подталкивает меня в карету. В тот самый миг, как мы трогаемся с места, а занавесь уединения опадает, уже сижу у него на коленях, притягивая его рот к своему.

— Трахни меня, — говорю, размазывая свою кровь по его шее и обхватывая ладонью горло.

Когда кусаю его за губу, он рычит, ладони ложатся на мои бедра, подтягивая ближе. Мы оба знаем, что это такое. Чем мы друг для друга являемся. Он — та твердая опора, за которую я цепляюсь, когда прилив грозит утянуть на дно. А я — выход для его жестоких граней.

Всё еще слышу крики толпы за окнами кареты.

Где она, где она, где-она-где-она-где-она…

Кас издает низкий горловой звук.

— Скажи, как ты хочешь.

— Просто заткнись и трогай меня. Хочу ощутить боль после. Не хочу думать, не сейчас.

Это не романтика. Даже не совсем влечение, хотя я способна оценить чистые, брутальные линии его тела. Нет, всё ради того, чтобы чувствовать себя живой. Тепло и ощущения, кратковременное головокружение от исступленного соития. Ради того, чтобы касаться кого-то достаточно долго, чтобы напомнить себе: кровь еще течет по моим венам, и те части, что кажутся сломанными и онемелыми, всё еще способны воспламеняться.

Мне нужно заполонить это тело таким количеством удовольствия, чтобы оно забыло, что когда-либо было мертво.

Мужские пальцы находят путь под мои юбки, задирая ткань вверх. Находят завязки исподнего…

Крик снаружи пронзает затуманенный разум. За ним — еще один. И еще.

— Ваше Высочество! — один из стражников колотит по крыше. — Заграждения…

Внезапный натиск голосов заглушает остаток предупреждения. Карета дергается и останавливается, когда в нее вжимаются тела. В щелях занавесок ловлю проблески лиц, искаженных отчаянием, тянущиеся, хватающие руки.

— Где она? Где принцесса Бриони?

Вдох. Выдох. Запри это внутри. Не позволяй задеть тебя.

Кас снимает меня с колен и усаживает на противоположную скамью, уже потянувшись к мечу. Все следы внимательного любовника сменились закаленным в боях телохранителем.

— Сидеть, — приказывает он.

Тела бьются о повозку со всех сторон, раскачивая ее на колесах. Стражники кричат.

— Назад! Я сказал, назад, будьте вы прокляты!

Но они не отступают. И не отступят. Слышу это в их голосах — ту грань истерики, что делает людей опасными. Напор тел чересчур плотен, едва позволяя нам продвигаться на дюйм. Стражники с боем пробивают путь, и я улавливаю обрывки их криков сквозь гул.

Наконец лошади прорываются, карета совершает яростный рывок. Мы несемся по улице под гром копыт. Кас остается в приседе рядом со мной, одна ладонь всё еще на мече — на всякий случай.

К тому времени как мы достигаем дворцовых ворот, руки перестают трястись. Я делаю ровно три глубоких вдоха. Вдох. Выдох. Отложить всё на потом. Сможешь развалиться на куски в уединении.

— Ты в порядке? — спрашивает Кас подчеркнуто нейтральным тоном.

— Доложишь через час, — говорю, не отвечая на его вопрос.

Океан в сознании утягивает меня еще глубже во тьму.

Распахиваю дверь в кабинет Идриса без стука. Сцена, встречающая меня, — именно то, чего ожидала, и всё же каким-то образом разочаровывает.

— Серьезно? — тяну, вбирая зрелище перед собой. — На торговых соглашениях из Боргунда?

Леди Марис взвизгивает, сползая со стола. Бумаги порхают на пол. Ее юбки задраны до талии, а на горле распускается засос.

У Идриса не хватает даже любезности выглядеть пристыженным. Он просто опирается на стол, заправляя себя обратно в брюки. Судя по расширенным зрачкам и тому, как он слегка покачивается, дядя под кайфом не от одной лишь порочности и вина.

Жалкий.

— Вон, — говорю леди Марис. Не повышаю голоса. Мне это не нужно.

— Ваше Высочество, клянусь, я не хотела…

— Если следующие слова из Вашего рта не будут какой-то вариацией «этого больше не повторится», устрою так, что это Вам придется объяснять лорду Арену, почему его предложение было смято под Вашим задом. Уверена, он будет счастлив отложить свои зимние поставки, пока мы составляем замену.

Марис заливается краской. Она делает нетвердый книксен, бормочет что-то, что можно с натяжкой принять за «прошу прощения, Ваше Высочество», и бежит.

Дядя щурится на меня, пытаясь, — причем безуспешно — изобразить то самое неодобрения, что обрушивал на меня в детстве, когда я таскала сладости до ужина.

— Стук был бы весьма кстати.

— Как и трезвый император.

Идрис закатывает глаза, хватая бутылку вина, вечно стоящую на краю стола.

— Выпей, Тео, — он пьет прямо из бутылки, его кадык дергается. — Может, это поможет вытащить кол, навечно засевший у тебя в заднице.

Я стискиваю зубы. Не бросаться туда и не бить дядю по лицу. Спокойствие. Выдержка. Контроль.

— Наш народ становится беспокойным, — говорю, заставляя челюсть расслабиться. — Они пытались вытащить меня из кареты после того, как совершила подношение.

Он одергивает одежду и проглатывает глоток вина.

— Что ты от меня хочешь? Я уже приказал им платить подношения, и они снова в храме.

— Некоторые снова в храме. Не все. Ты должен…

— Пойти туда и утихомирить их? Расцеловать младенцев? Что? — он совершает резкий жест бутылкой, вино выплескивается. —