Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

— Спасибо, Эста. Дом — это хорошо.

Мы прошли в холл, и я остановилась на пороге. Всё было по-прежнему: камин, гобелены, ступени, ведущие наверх. Но теперь здесь было тише — без отца, чей голос ещё недавно раздавался в коридорах.

Я подошла к окну. За ним тянулся двор, где Ида уже бегала с граблями, готовя грядки к посеву. Остин возился у конюшни, а Маркус чинил забор. Замок жил своей жизнью, и в этой жизни мне предстояло найти своё место теперь, когда родители вернулись, но отец остался в столице.

— Он скоро приедет, — сказала мама, подходя сзади и кладя руку мне на плечо. — Он обещал.

— Я знаю, — ответила я. — Просто… странно. Столько месяцев я думала, что вы мертвы, а теперь он снова уехал, хоть и живой.

— Он вернётся, — повторила мама. — А пока — у нас есть дом. И мы справимся.

Я обернулась, взглянула на холл, который стал мне домом, на слуг, которые ждали моих указаний, на маму, которая так же, как и я, верила в возвращение. В окне — весеннее солнце, в воздухе — запах сырой земли. И внутри — тихая уверенность, что всё будет хорошо. Может быть, не сразу, но будет.

Глава 25

Следующие дни в замке текли медленно, как весенний ручей, наполняясь простыми, живыми делами. Просыпались мы с первым светом: через щели в старых ставнях пробивалось солнце, и в воздухе уже стоял запах свежего хлеба — Эста вставала затемно, чтобы к завтраку на столе было горячее.

Каждое утро начиналось с кухни. Я спускалась вниз, ещё в ночной рубашке, накинув шаль, и заставала маму сидящей за столом рядом с Эстой. Они пили чай из мятных листьев и обсуждали, что сегодня готовить. Эста ворчала, что капуста в погребе начала портиться — надо срочно квасить новую, пока не сгнила. Мама успокаивала её и предлагала добавить яблок, чтобы хрустела по-особенному. Я садилась рядом, и мне в руки тут же совали тёплую кружку, а на стол ставили горшочек со свежесбитым маслом.

После завтрака я шла во двор проверять, как дела у Остина. Он уже вовсю возился с лошадьми — выводил Грома и Тумана из конюшни, чистил их скребницей, и шерсть блестела на солнце. Зорька, наша рыжая тёлочка, стояла у загородки и жевала свежее сено. Она заметно подросла за зиму, стала спокойной, и Остин часто гладил её по лбу, когда проходил мимо. Он показал мне, что в углу конюшни появились новые доски — он и Маркус починили пол в крайнем стойле, где зимой провалилась одна половица.

— Теперь хоть корову можно ставить, — сказал он, — сухо будет.

Я поблагодарила и пошла в огород. Ида, вооружившись маленькой тяпкой, старательно рыхлила грядки у стены. Она была сосредоточена, язык высовывался от усердия, но когда я подошла, она подняла голову и улыбнулась:

— Я уже полгрядки вскопала. Можно сажать?

— Пока рано, Ида, — сказала я. — Земля ещё холодная. Но ты молодец.

Она кивнула и продолжила окучивать, а я подошла к колодцу. Улья уже набрала два ведра воды и несла их в дом, переставляя ноги с усилием. Я взяла одно ведро, и мы вдвоём понесли воду на кухню, где Эста уже замочила горох для супа.

День шёл своим чередом. После обеда мама и Ив раскладывали сухие травы в мешочки. Ив перетирала мяту между ладонями, и воздух наполнялся свежим ароматом. Она показывала маме, какие травы лучше заваривать от простуды, а какие — чтобы спать хорошо. Мама слушала внимательно и записывала в свою маленькую тетрадку, которую привезла из столицы.

В библиотеке я перебирала старые книги и наткнулась на томик с иллюстрациями растений. Села у окна, листала, и через стекло видела, как Мира и Нэлла несут к оранжерее новые горшки с землёй. Им помогал Маркус — он сколотил специальный стеллаж, чтобы горшки стояли не на полу, а в несколько ярусов, и в оранжерее стало больше места.

Вечером все собирались на кухне. Эста накрывала длинный стол, и мы ели, сидя вместе — не как слуги и господа, а как большая семья. Сегодня был суп с горохом и копчёным мясом, пирог с капустой, и на десерт — сушёные яблоки с мёдом. Мира рассказывала, как они с Остином обследовали дальний луг и нашли первые ростки дикого щавеля. Улья смеялась над тем, как Ида пыталась поймать курицу и та перелетела через весь двор. Даже мама смеялась, утирая слёзы.

После ужина я поднималась в свою спальню, зажигала свечу и садилась у окна, глядя на звёзды. Внизу, во дворе, было тихо, только слышалось, как где-то в конюшне фыркает лошадь, и иногда доносился голос Эсты, которая переговаривалась с Нэллой перед сном.

А Лидия — она была тихой и немного задумчивой. Я замечала, как она иногда задерживается у окна, глядя в сторону столицы, и как её руки на мгновение замирают над работой. Мы не говорили об этом, но я видела, как она иногда улыбается чему-то своему, а вечерами у камина, когда все уже расходились, она задерживалась на несколько минут дольше, глядя на пламя.

Она не жаловалась, не спрашивала, когда придёт вестник. Но я видела, как её глаза светлели, если в холле появлялся голубой огонёк вестника, и тут же угасали, если письмо было для меня.

Однажды я застала её в малой гостиной — она сидела в кресле у окна и держала в руках тот самый лист с гербом Грегора. Не читала, просто держала, как держат что-то дорогое.

— Лидия, — позвала я тихо.

Она вздрогнула, но не спрятала письмо.

— Он пишет, что скоро приедет, — сказала она, не глядя на меня, и в голосе её прозвучала лёгкая неуверенность. — Но не знает когда. Дела в столице.

— Он приедет, — сказала я. — Как только сможет.