Черно-белые чувства - Дарья Волкова

И теперь она лежала и покрывалась мурашками. От того, как касаются ее шеи и плеч теплые губы. Как слегка царапается щетина. И слушала хриплый шепот.

— Девочка моя нежная… Девочка моя сладкая… Девочка моя любимая… Счастье мое…

Таких слов… Так, таким голосом, в таких обстоятельствах сказанных слов в жизни Таи тоже не было.

И… Это были прекрасные слова. И обстоятельства тоже прекрасные. И «любимая»…

Но ей ли эти слова? Когда тебя называются абстрактной «девочкой». Может быть, утром, спросонья, они адресованы другой? Той, что и в самом деле была любимой.

Обстоятельства не располагали к таким мыслям. Но мыслям, оказалось, все равно. Даже не мысли — паника. Тая замерла вся. Вот сейчас, сейчас она услышит имя. Не свое. Девочка моя любимая, Ир…

— Таечка… — Артем зарылся лицом ей в изгиб шеи. Стало щекотно. И… Он назвал ее по имени?! Любимая — это все-таки ей? Таисии?! — Тая моя любимая. Счастье мое. Не думай обо мне плохо, но… — тут его руки сжались плотнее. — Я тебя замучил, понимаю. Но ты такая… — он смачно поцеловал ее в основание шеи. А у Таисии вырвался совершенно неконтролируемый всхлип. Так все эти слова — все-таки ей?!

Артем за ее спиной замер. А потом отодвинулся и за плечо повернул к себе. Тая зажмурилась, совершенно по-детски.

— Так. Я тоже не рад, что сейчас половина седьмого утра, и понедельник, и вообще, нам надо вставать и идти на эту чертову работу. Мне — точно надо. Но это не повод для слез. Тая… — она почувствовала, как подбородка коснулись пальцы. — Тая, посмотри на меня.

Это все-таки стало их фирменной фразой. Таисия открыла глаза.

Летнее солнце пробивалось сквозь шторы и светило Артему в спину. И его лицо… Тая не могла почему-то рассмотреть лицо Артема.

Наверное, все-таки, совсем без разговоров нельзя.

— Тая… Что случилось? Не молчи. Говори.

— Я… — она с трудом перевела дыхание. Куда-то и почему-то делся весь воздух. Наверное, совсем без разговоров нельзя. Если Артем назвал ее любимой… Это же он ее, Таю, назвал?! — Я… Мне показалось… Я подумала… — и замолчала. Выговорить это казалось теперь глупым. И она не ревновала. И совсем не хотела, чтобы именно сейчас… Но почему-то, почему-то же она подумала про другое имя! — Я подумал, что ты скажешь… после «любимая девочка»… другое имя. Не «Тая».

— А… А какое? Как тебя называть? Я же всегда тебя Таей называю. Ну, в последнее время. И дома тебя так же называют. Или полным надо было? Таисией? Может, по имени-отчеству? — уголок губ пополз вверх, как будто это в самом деле смешно! А потом вдруг замер. И выражение лица У Артема изменилось. Только Тая не могла понять — как. Она вообще ничего не могла понять. И очень хотелось снова зажмуриться, но она смотрела. Как лицо Артем приближается.

Вот его ладони обняли ее лицо, лоб прижался ко лбу.

— Ох, Тая, Тая… Я думал, что никогда уже не скажу этих слов. Был уверен. Но появилась ты и… Я тебя люблю, моя Тая. Веришь мне? — она все-таки зажмурилась. И вот, зажмурившись, закивала. — Любишь меня?

— Да. Сильно. Очень-очень сильно.

И распахнула глаза, чтобы видеть. Чтобы утонуть в этом теперь совсем-совсем родном сером взгляде.

— Нет, я люблю тебя сильнее.

— Это почему? — счастливо возмутилась Тая.

— Я люблю тебя больше, потому что я уже терял. И думал, что никогда больше не смогу.

Она медленно провела рукой по колючей щеке.

— А ты смог.

— Ты смогла.

Тая вздохнула — и обняла крепко-крепко. И вдруг вздрогнула всем телом.

— Что еще?! — Артем попытался заглянуть ей в лицо. — Тая!

— Просто… Просто я никогда не думала… Что в половину седьмого утра в понедельник можно быть такой счастливой.

* * *

Артем смотрел на кружку с кофе на собственном столе. Уже вторая. А он все никак не может проснуться.

Или наоборот? Он, наконец, проснулся? Как Тая сказала — не думала, что можно быть таким счастливым в половину седьмого в понедельник. Артем не думал, что можно быть таким счастливым в принципе. Что такое счастье для него возможно.

И на все вопросы нашлись ответы. И по всем долгам уплачено. И в твоей жизни есть не только ослепительное в своей яркости настоящее, но и манящее чем-то пока неясным, но притягательным будущее. И причина всего это — она.

Эта упорная девушка поехала на работу. Мало ли что у них было одно на двоих самое счастливое утро. А работа? А как же работа? И Артем как-то совсем по-мальчишески прыснул. И тут же зажал себе рот, потому что зазвонил телефон. Его начальство жаждет общения. Впрочем, Артему тоже есть что сказать Москвину.

* * *

— Был в прокуратуре, — без предисловий начал Москвин.

— Ну и как вам обстановка там? Располагает?

— Какой у тебя все характер специфичный, Артем Александрович.

— Какой есть. Вам нужны дополнительные сведения? — Артем произносил это, а сам думал о том, что ему сегодня предстоит обстоятельный разговор с Таей. Потому что работать ей здесь не следует — это Артем понял вдруг точно.

— Нет, там дело ясное.

— Тогда… Зачем?

Артем поймал себя на том, что разговаривает с Москвиным вообще без какого-либо пиетета. То время, что Артем замещал главного, что-то изменили в нем. Изменило невозвратно.

И сейчас Артем весьма требовательно спрашивает, зачем, собственно, начальство его вызвало. А это ж начальство. Ему, как говорится, виднее.

Да хрена там.

Московин поизучал стену сбоку от Артема.

— Спасибо сказать хотел. Правильно ты все это затеял.

Ну, положим, затеял все это не Артем, а совсем другой человек. Есть тут одна… затейница. Артем усилием воли сделал серьезное лицо.

— А я думал, вы специально меня под статью подставили. Поэтому и в больничку срочно легли.

У Москвина отвисла челюсть. Нет, ну в таких актерских данных подозревать главного Артем не мог.

— Артем, да ты… Да ты что… — у Евгения Геннадьевича все никак не находилось слов. — Жаба у меня, — закончил тихо.

— Какая?

— Грудная. Иван Михалыч приходил.

На то, чтобы вспомнить сленг кардиологов, ушло несколько секунд. Получается, это стенокардия и инфаркт миокарда?

— Да ладно?!

— Что, выписку показать?

— Извините, — пробормотал Артем. Как-то все не так и не о том. И, как будто, и здесь тоже все завершилось. Все, полный круг сделан. — Евгений Геннадьевич, я заявление сейчас напишу. По собственному.

— Да что ж ты сразу в бутылке лезешь? — Москвин сказал это вроде бы раздраженно. Но как-то