Болен тобой - Тина Рамм

и внуках за чашкой чая с вареньем. А я... я просто не слушала. У меня была учёба, подработки, свои заботы. Я кивала, когда Антонина Петровна упоминала сына или внуков, но не вникала. Не запоминала имен и никогда в жизни не видела их вживую.

Кто же мог подумать, что спустя годы я окажусь с ними в одной пасти?

В памяти начали всплывать обрывки разговоров во время наших недавних встреч. Я тогда думала – ну, старушке скучно, ей поговорить не с кем. Милая болтовня. Пустые слова.

А это была разведка. Тихая, методичная, неделями ведущаяся разведка.

Милая соседка оказалась искусной манипуляторшей и лицемеркой. И самое страшное – она, должно быть, годами ждала своего часа.

Но вот что не укладывалось в голове: даже если это так, даже если она целенаправленно собирала информацию... я ведь всё равно ничего ей не рассказывала. По одной простой причине – я попросту ничего не знала.

Виктор никогда не говорил со мной о делах. Никогда. Адвокатское бюро, клиенты, схемы – всё это оставалось за порогом его дома. Я была для него девчонкой, которую он приютил.

Как они могли привязать меня к этой истории? Как они могли рассчитывать, что я, которую они кормили, одевали, дали крышу над головой и семейный уют – вдруг возьмёт и подпишет фальшивые показания против человека, который спас мне жизнь?

Разве я могла бы так жестоко поступить с людьми, которые приняли меня в свою семью?

Игорь был мудаком. Вспыльчивым, несправедливым, ослеплённым гневом мудаком. Но как он посмел? Как он посмел подумать, что я могу оказаться настолько лживой, подлой тварью? Он знал меня с пяти лет. Он видел, как я благодарна была за каждый кусок хлеба, за каждую крышу над головой.

И он всё равно поверил, что я способна на предательство.

Но хуже всего был взгляд тёти Оли.

Она не кричала и не обвиняла, в отличие от своего среднего сына. Она бросила в мою сторону взгляд, полный сомнения, встала и ушла в свою спальню.

Она, может быть, даже поверила Игорю.

И я не знала, как это исправить. Я не знала, как доказать человеку, который стал мне второй матерью, что я не та, кем меня выставили.

Марк тоже не спал. Он полночи искал хорошего адвоката для своего отца, а вторую половину мы с ним разговаривали о случившемся. Он сильно переживал, но вынужден был держать все в себе и успокаивать меня.

Поэтом ближе к четырем утра я старалась больше не поднимать эту тему и мы смогли поспать три часа.

Самое главное, что он мне верил. И даже если весь мир будет против нас – мы справимся… Главное, чтобы он продолжал быть на моей стороне.

Ближе к семи утра я спустилась на кухню, чтобы заварить нам с Марком кофе. К восьми часа он снова собирался ехать в следственный комитет.

Над вытяжкой уже горел ночник. И за столом сидела тётя Оля.

Она была в своем шелковом халате, с растрепанными светлыми волосами, собранными наспех в пучок. Перед ней на столе стояла аптечка, раскрытая, из неё торчали блистеры с таблетками. Рядом – стакан воды, наполовину полный. Тётя Оля сидела, уронив голову на руки, локти упирались в стол, и тихо, едва слышно стонала.

Я замерла в дверном проеме.

– Теть Оль... – тихо позвала я.

Она не подняла головы. Только плечи её чуть напряглись.

– Мигрень, – глухо произнесла она, не отрывая ладоней от лица. – На стресс разыгралась.

Я подошла ближе. Медленно, словно боялась спугнуть.

– Я вам... я кофе заварю.

Она наконец подняла голову, и я увидела её лицо.

Оно было серым. Под глазами – глубокие, синие тени, которых я никогда раньше не видела. Губы сухие, потрескавшиеся. Уставшие глаза. Ольга этой ночью тоже не сомкнула глаз.

– Можно, – тихо сказала она. – Только немного.

Я кивнула, отвернулась к кофемашине. Руки дрожали. Я насыпала зерна, нажала кнопку, и машина загудела, заполнив кухню запахом свежемолотого кофе.

Я достала из холодильника молоко, нагрела его, поставила чашку перед тётей Олей. Она молча взяла её, обхватила ладонями, но не пила.

Я заварила вторую чашку для Марка, но не стала подниматься. И села напротив тёти Оли.

– Тётя Оля, – начала я, и голос мой предательски дрогнул. – Я...

Она медленно подняла на меня глаза. И я замолчала.

– Я просила меня так не называть… – отрывисто.

– Простите, – я замялась. – Ольга… Я не делала этого, – слова прозвучали жалко, как оправдание школьницы. – Я клянусь вам. Я не подписывала никаких показаний. Меня подставили. Антонина... она, наверное, подделала документы и мою подпись. Я бы никогда так не поступила с вами. Да и что я знаю про его юридические дела?

Тётя Оля молчала. Она смотрела на меня, и её пальцы медленно, машинально гладили край чашки.

– Все это так странно, Варя, – наконец произнесла она ровный голосом, смахивая с лица волосы. – И, честно, я так от этого устала. Меня словно выпотрошили.

– Я понимаю, – я сглотнула, опустив глаза. – Вы же не... вы же не думаете, что я...

Она не дала мне закончить:

– Варя, – тихо сказала она, едва сдерживая раздражения. Она снова зажмурилась, словно почувствовала новый импульс головной боли. – Я замужем за Виктором двадцать четыре года. Я знаю своего мужа. Я знаю, что он не мог совершить того, в чём его обвиняют. Он не вёл никакой чёрной бухгалтерии. Он не подписывал договоры задним числом.

Она сделала паузу и растерла ладонями лицо.

– И вот теперь следователь сообщает, что девочка, которую мы приютили, давала показания, под которыми стоит ее подпись…

– Это подделка! – я наклонилась вперед, почти через стол. – Тётя Оля, я же вам говорю – подделка! Моя подпись, да, но я не подписывала этого протокола! Меня обманом...

– Я хочу верить тебе, Варя, – она подняла руку, останавливая меня. – Но сомнение... оно как червь, Варюша. Оно точит. И я не знаю, как его убить.

У меня во рту мгновенно пересохло. Меня словно оглушило: я слышала стук собственного сердца в ушах.

– А теперь… – тетя Оля слезал со стула. – Извини меня, я хочу прилечь.

И вышла из кухни, оставив меня в раздрае.

…

Марк спустился в джинсах и белой футболке. Волосы ещё влажные после душа, на щеке –