Развод: Проживу без тебя! - Зина Зиночкина

Входная дверь хлопнула так, что стекла в рамах жалобно звякнули.

— Доставка углеводов и здравого смысла! — раздался на всю квартиру звонкий голос Вики.

Матроскина влетела в спальню ураганом. На ней была неизменная тельняшка, поверх которой небрежно накинуто дутое пальто, в одной руке она сжимала гигантский рулон пупырчатой пленки, а в другой балансировала огромной, обжигающе горячей коробкой с пиццей.

— Мать моя женщина, ну у тебя тут и эхо! — Вика сгрузила пиццу на подоконник и по-хозяйски оглядела пустую комнату. — Кровать ликвидировали? Правильно. На новом месте нужно спать на новом матрасе, а не тащить за собой ауру чужого храпа. Ну, как ты?

— Собираюсь понемногу, — я улыбнулась, чувствуя, как от одного её вида внутри становится теплее.

— Собирается она, — фыркнула подруга, разматывая «пупырку» с таким остервенением, будто собиралась душить ею врагов. — А район тем временем гудит! Анна Петровна вчера весь вечер штурмовала кабинеты следователей. Говорят, дошла до начальника отдела, рыдала там, в обмороки падала, требовала выпустить её «невинного мальчика». Знаешь, что ей ответили?

Я покачала головой, складывая стопку футболок.

— Сказали, что доказательная база такая, что её мальчику сейчас безопаснее сидеть под замком, иначе кредиторы Сюсина с ним сами поговорят, но уже без протокола. И главное, — Вика победно подняла палец вверх, — Леонора заблокировала все номера своей бывшей «свекрови». Полный, абсолютный игнор. Обожаю карму. Она работает лучше любых швейцарских часов.

— Давай не будем о них, Вик, — я подошла к шкафу, створки которого были распахнуты настежь. — У меня тут проблема посерьезнее. Я не знаю, что из этого забирать с собой к Артуру.

Мы встали перед моим гардеробом. Я смотрела на ряды вешалок и не узнавала эти вещи. Там висели глухие, мешковатые свитеры неопределенного мышиного цвета. Практичные темные брюки, которые «не маркие». Дешевые водолазки, купленные на распродажах, потому что «Варя, нам же еще за страховку машины платить, обойдешься без шелка».

— Это не гардероб, Варя. Это камуфляж для партизанской войны в условиях жесткой экономии, — вынесла вердикт Вика. Она решительно сдвинула все вешалки в одну сторону. — Так, вот эту серую хламиду — в мусор. Этот коричневый кардиган, в котором ты похожа на завуча перед пенсией, — туда же.

Мы начали безжалостно сортировать мою прошлую жизнь. Вещи летели в большие черные мешки для благотворительности один за другим. Я оставляла только то, что действительно любила: пару удобных джинсов, свои новые строгие костюмы, несколько качественных рубашек и теплый домашний трикотаж, который покупала тайком от Стаса.

Когда нижние полки опустели, Вика подтащила к шкафу табуретку и полезла на самую верхнюю антресоль, куда я не заглядывала годами.

— Ого, а это что за саркофаг? — донесся её приглушенный голос.

Она с кряхтением вытащила на свет тяжелый, покрытый толстым слоем пыли кофр из плотного полиэтилена. Пластик от времени пожелтел, а молния выглядела так, будто срослась намертво.

Вика спрыгнула с табуретки и положила кофр прямо на пол. Мы обе знали, что там внутри.

Подруга посмотрела на меня с внезапной тревогой. Её вечная ирония куда-то испарилась. Я знала этот взгляд — так смотрят на сапера, который собирается перерезать провод, не зная, какой именно вызовет детонацию. Вика ждала, что меня сейчас накроет. Что я упаду на колени перед этим куском пластика, вспомню свою юность, наши нищие, но полные надежд годы в общаге, и зальюсь горючими слезами над разрушенной иллюзией вечной любви.

Она осторожно, словно внутри лежала граната, потянула за язычок замка.

Молния разошлась с сухим, царапающим звуком. Пластик раскрылся, и в комнату вырвался запах нафталина, залежалой синтетики и старой пыли.

Мое свадебное платье.

Двадцать лет назад оно казалось мне верхом элегантности. Сейчас, при ярком дневном свете, я видела лишь дешевый, жесткий гипюр, вставки из стеклянных страз, которые от времени помутнели и стали похожи на кусочки мутного пластика, и нелепый, громоздкий фасон, в котором было невозможно даже нормально дышать.

Я опустилась на корточки рядом с кофром и коснулась ткани. Она была колючей. Как я могла в этом ходить целый день? Как я могла считать это символом своего счастья?

Я прислушалась к себе, ожидая укола боли. Но там, в груди, было удивительно тихо. Не было ни слез, ни светлой грусти, ни желания прижать эту синтетику к лицу. Это было просто старое платье. Оболочка, которая давно стала мне мала.

— Ну и уродство, — совершенно искренне и с легкой улыбкой произнесла я, поднимая на Вику глаза.

Подруга шумно выдохнула, словно всё это время задерживала дыхание.

— Слава яйцам. А то я уже приготовилась нести валерьянку и слушать тирады о том, каким он был молодым и кудрявым.

— Он был эгоистичным и слепым, просто кудри отвлекали внимание, — я поднялась на ноги, отряхивая руки. — Знаешь, Вик, я смотрю на это платье и понимаю, что оно похоже на змеиную кожу. Ту самую, которую сбрасывают, когда вырастают. Я её сбросила. И мне в ней больше не место.

— В мусорку? — Вика уже потянулась за черным пакетом.

— Нет, зачем же так неэкологично, — я рассмеялась. — В нашем местном Доме культуры драмкружок постоянно ставит какие-то пьесы про тяжелую провинциальную долю и сломанные судьбы. Им вечно не хватает реквизита. Отдадим туда. Пусть этот гипюр хоть кому-то послужит ради искусства, а не ради вранья.

Мы в четыре руки затолкали кофр в огромный мусорный мешок, чтобы удобнее было нести. Щелчок завязываемых ручек пакета прозвучал как финальный удар судейского молотка. Гештальт был закрыт наглухо, забетонирован и отправлен в архив.

Комната стала абсолютно пустой. Голые стены, голый ламинат, на котором остались лишь слабые вмятины от ножек той самой кровати.

— Ну всё, грузчики закончили, пора объявлять банкет, — Вика подошла к подоконнику и подхватила коробку с пиццей.

Мы уселись прямо на пол в центре комнаты, скрестив ноги, как подростки в летнем лагере. Вика открыла крышку. Густой запах расплавленного сыра, пеперони и томатов окончательно изгнал из квартиры дух нафталина.

Я взяла горячий, тянущийся кусок, откусила и зажмурилась от удовольствия.

— Хорошо-то как, — пробормотала я с набитым ртом.

Я смотрела на эти пустые стены, на солнечные квадраты на полу и прислушивалась к себе. Там, где двадцать лет жил тугой, ноющий комок тревоги — то самое вечное «а вдруг я сделала что-то не так», «а вдруг он придет без настроения», «а вдруг нам не хватит денег» — теперь разливалось теплое, ровное, глубокое спокойствие. Мое сердце