Гримуар Скверны - Таша Вальдар

знаем, что это не враг. Это... экологическое бедствие. Стихия, наделённая сознанием. Или что-то неизвестное ранее. Стихию нельзя победить в лоб. Можно только попытаться её переждать. Или... попытаться понять её поведение, чтобы не попадать под самый удар.

— А пока мы будем «изучать поведение», она продолжит пожирать моих людей! — рявкнул Горн, тыча пальцем в сторону двери, за которой слышались голоса — живые, настоящие голоса тех, за кого он отвечал. — Каждый день кто-то не возвращается! Каждый день я теряю их! И теперь я должен сказать им, что их гибель — это не подвиг, не борьба с врагом, а... что? Побочный эффект божественных колик или приобретения новых навыков?

— Знание — это уже инструмент, — парировала Алиса, её голос оставался ровным, но в нём зазвучала сталь. — Раньше мы сражались с тенью, не зная, что отбрасывает её гигант. Теперь мы знаем природу гиганта. Мы знаем, что его сила — это боль. Его язык — страдание. Любая наша попытка атаковать его напрямую, ответить насилием на насилие, лишь усилит его. Мы не раним его. Мы кормим его. Своей яростью, своим страхом, своим отчаянием. Каждая наша атака — это подтверждение его картины мира.

Она сделала шаг вперёд, её взгляд был пристальным и неотвратимым.

— Ваши люди держатся, потому что верят в порядок. В долг. В смысл. Это их щит. Щит Сайласа и ему подобных — принятие этой боли как единственной реальности, обожествление её. Но оба эти подхода... они играют по правилам, которые установило это дитя. Оба подтверждают его картину мира. Мы должны найти способ выйти за эти правила. Нарушить его сценарий.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как свинец. Горн медленно опустился обратно в кресло. Казалось, из него выкачали весь воздух. Он был солдатом до мозга костей, а ему предлагали сдаться в войне, которой не существовало.

— Хорошо, — Горн с силой выдохнул, и в этом выдохе была капитуляция. Его ярость угасла, сменившись всепоглощающей, тотальной усталостью, которая была страшнее любого гнева. — Допустим. Что дальше? Каков ваш... медицинский прогноз, доктора? — он бросил этот вопрос им обоим, и в его глазах читалась не надежда, а отчаянная потребность в руководстве к действию, любом действии.

Алиса обменялась взглядом с Марком. В его тёмных, всегда настороженных глазах она не увидела согласия — его ещё не могло быть. Но она увидела готовность слушать. Готовность не ломать, а думать. Это было бесконечно больше, чем она могла ожидать ещё несколько дней назад.

— Мы изучаем симптомы, — сказала она, возвращая взгляд к Горну. — Мы ищем закономерности. Всплески скверны, нашествия тварей, мутации... это не случайные атаки. Это приступы. Истерики. Приступы боли, страха, одиночества. Если мы сможем их предсказывать... если мы поймём, что их провоцирует... возможно, мы найдём способ их смягчить. Не победить. Не остановить. Смягчить. Чтобы выиграть время.

— Время для чего? — спросил Горн, и в его голосе звучала не надежда, а лишь горькая необходимость знать, ради чего теперь стоит терять людей.

— Для того чтобы найти лекарство, — тихо, но отчётливо ответил Марк. Его голос был лишён пафоса, в нём была лишь голая, неприкрытая правда. — Или... чтобы просто... прожить подольше. И дать прожить подольше другим. Чтобы у них был шанс... может понять то, чего не поняли мы.

Они вышли из штаба, оставив Горна наедине с его картами и с новым, невыносимым знанием, которое теперь лежало на нём, как вериги. Снаружи лагерь жил своей жизнью, не подозревая, что всё его существование — это всего лишь побочный эффект чужой, вселенской истерики.

— Он не принял этого, — констатировал Марк, когда они отошли на достаточное расстояние. Его взгляд скользнул по фигурам людей, чинящих одежду, точащих оружие — всем тем бессмысленным теперь ритуалам выживания.

— Он принял, — возразила Алиса, следуя за его взглядом. — Он просто ещё не понял, как с этим жить. Как вести людей, зная, что ты ведёшь их не против врага, а против стихии. Против болезни. Как отдавать приказы, когда знаешь, что любая битва — это всего лишь кормление зверя. Какого, мы ещё не поняли.

— Мы начали свою войну не с той стороны, — сказал Марк, и в его голосе прозвучала не злость, а сожаление. — Мы сражались друг с другом, с Горном, со Сайласом... вместо того чтобы попытаться понять природу самого поля боя.

— А теперь? — спросил он, и в его вопросе не было вызова, а было то же самое, ещё не сформулированное понимание, что и у неё.

— А теперь поле боя оказалось живым, — она повернулась и пошла в сторону их угла, её силуэт казался хрупким, но не сгибаемым под тяжестью этой истины. — И, возможно, единственный способ выиграть эту войну — не сражаться вовсе. А научиться жить с тем, кто это поле боя представляет собой. Найти способ сосуществовать со стихией. Поговорить с ней. Или... научить её чему-то, кроме боли.

Глава 29. Испытание кровью

Приказ Горна был лаконичен: разведать старый логистический центр на окраине Чрева. По слухам, там могли остаться медицинские запасы. Задание было опасным. Но приказы не обсуждались.

Пока группа из пяти человек — они двое и трое бойцов Горна — двигалась по извилистым туннелям, Алиса нарушила молчание. Её голос был задумчивым, лишённым прежней язвительности.

— Мы всё время исходили из того, что у него есть цель. Враждебная. Но что, если её нет? — Она обвела взглядом пульсирующие стены тоннеля. — Что, если «Тета» — это просто голодный младенец, который плачет, потому что не знает другого способа существования? Не борьба за существование и не истребление. А... базовое, неосознанное стремление к наполнению.

Марк шёл впереди, его плечи были напряжены, но он слушал.

— Ты просишь не думать о нём как о враге. Но если этот младенец размером с вселенную, опасен. Неважно, хочет он тебя съесть или просто поиграть.

— Я не прошу не думать об опасности. Я предлагаю понять мотивацию. — Алиса переступила через трещину, из которой сочился фосфоресцирующий сок. — Если его цель — понимание, то мы — учебный материал. Если самопознание — то мы — зеркало. А если просто существование... тогда мы — топливо. От ответа зависит наша стратегия. Можно договориться с тем, кто ищет понимания. С тем, кто видит в тебе лишь уголь для котла — нет.

— Договориться? — Марк усмехнулся, но беззлобно. — На каком языке? Тот, кто знает только боль, не поймёт слов. Ему нужно показать. Но что? Как показать цвет слепому?

— Возможно, нужно показать нечто, что нельзя ощутить, но можно...