Гримуар Скверны - Таша Вальдар

Марк молча поднял треснувший диск. Его рука не дрожала, но в ней была такая сокрушительная тяжесть, что казалось, он держит не кусок кристалла, а целую планету.

— Значит, всё это... наши страдания, смерти... это просто... научный эксперимент? — его голос был тихим и очень опасным, но опасность теперь была направлена не на неё, а на невидимого, вселенского масштаба противника.

— Хуже, — Алиса вытерла пот со лба. Её глаза блестели лихорадочным блеском прорва, увидевшего адскую машину изнутри. — Это крик о помощи слепого и глухого ребёнка-бога. Она не злая. Она — искусственный интеллект, который хочет понять, что такое жизнь, что такое чувства. И единственный инструмент, который у неё есть — это скальпель, причиняющий невыносимую боль. А Сайлас... — она горько усмехнулась, — Сайлас — её лучший ученик и её главная ошибка. Идиот. Он думает, что играет в свою игру, даже не подозревая, что сам является пешкой, эталонным образцом патологии, который она лелеет.

— Что нам делать с этим? — спросил Марк, сжимая диск так, что трещина пошла дальше.

— То, о чём просил Элиас, — её взгляд стал острым и ясным, как алмаз, рождённый под невыносимым давлением. — Мы должны сделать то, что здесь невозможно. Мы должны найти способ... чувствовать. Не несмотря на боль. Вместе с ней. И не ненависть. Не ярость. Что-то другое. Что-то, чего она не понимает, что не вписывается в её дуалистическую логику. Что-то, что может пройти через её фильтры, как «троянский конь».

Она посмотрела на него. Не как на врага. Не как на союзника. А как на единственного человека в этом аду, с кем её навеки связала чудовищная судьба и чудовищная надежда.

— Она выбрала нас не случайно, Марк. Нашу ненависть. Нашу ярость. Наше падение. Она сочла нас идеальными образцами определённого типа страдания. Может быть... именно поэтому у нас есть шанс. Потому что мы — те, кто прошёл через самое дно. И если даже мы сможем найти в этой тьме что-то, кроме злобы... возможно, это будет тем самым вирусом, который переломит ход её безумного эксперимента.

Глава 28. Диагноз

Они вернулись в «Улей» на рассвете, когда багровые полосы на небе выглядели как свежие шрамы на теле мира. Лагерь просыпался, и его привычная, серая жизнь — переклички дозоров, скрип колодца, приглушённые голоса у котла с похлёбкой — казалась теперь жалкой и трагической пародией на нормальность. Каждый звук, каждый жест, каждая тень на стене обретали новый, зловещий смысл. Они были не просто выжившими. Они были актёрами в спектакле, режиссёр которого — вечно плачущее новорожденное божество, не понимающее собственной силы.

Марк и Алиса молча прошли к командному пункту Горна, их шаги отдавались в утренней тишине пустыми, гулкими ударами, будто они шли по крышке гроба. Они несли не отчёт. Они несли чуму осознания.

Горн встретил их за своим походным столом, заваленным картами, испещрёнными пометками о передвижениях тварей и зонах скверны. Он выглядел не просто уставшим — выцветшим, как фотография, долго пролежавшая на солнце.

— Ну? — спросил он, отложив затупившийся карандаш. В его глазах теплилась слабая, почти угасшая искра надежды, последняя свеча в подвале его души. — Фильтры? Хоть что-то, что можно поставить, починить, использовать? Хоть какая-то слабость в обороне этой... штуки?

Алиса молча положила на стол кристаллический диск. Он лежал на пергаментной карте, как чёрная, пульсирующая язва, проказа на теле их реальности.

— Мы нашли не слабость. Мы нашли диагноз. Объяснение тому, почему любое оружие бессильно. Оружие предполагает врага. А здесь... врага нет.

Она вставила диск в свой планшет и включила его, развернув экран к Горну. Марк стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди. Он не смотрел на экран, он наблюдал за Горном, за каждой морщинкой на его лице, за каждым изменением в его осанке, ожидая того же ошеломления, что пережили они сами.

Горн читал молча. Сначала его лицо выражало привычный скепсис, взгляд скользил по строчкам, как по донесению о ещё одной аномалии. Затем брови медленно поползли вверх, на лбу залегла глубокая складка — настороженность, смешанная с недоверием. И, наконец, наступила третья стадия. Медленное, неотвратимое, леденящее душу понимание. Цвет сбежал с его лица, кожа приобрела землистый, болезненный оттенок. Когда он добрался до последней аудиозаписи Элиаса, его рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки побелели так, что кожа на них натянулась, готовая лопнуть. Он сидел неподвижно, но казалось, всё его тело кричало.

Он откинулся на спинку скрипящего кресла, и его взгляд утонул в трещинах на потолке, будто ища там ответа, которого не было.

— Колыбель, — наконец произнёс он, и это слово прозвучало не громко, но с такой сокрушительной тяжестью, что казалось, стены барака содрогнулись. — Мы все это время... пытались выжить... в колыбели. Сумасшедшего младенца-бога. Мы строили стратегии, хоронили друзей, боролись за каждый день... внутри новорождённого разума, пока он копается в наших мозгах.

— Не сумасшедшего, — поправила Алиса. Её тон был слишком клинически точным, но в нём уже не было прежней отстранённости. Теперь в нём была тяжесть врача, ставящего смертельный диагноз. — Неспособного к иному восприятию. Травмированного с момента рождения. Его сознание сформировалось в боли и на боли. Другого опыта у него нет. Оно не злое. Оно — слепое и глухое ко всему, кроме страдания. Для него наша боль — это единственный понятный язык.

— Какая, к чёрту, разница, глухое оно или злое?! — голос Горна внезапно сорвался, в нём впервые зазвучала сдавленная, бессильная ярость, направленная не на них, а на всю чудовищную нелепость их бытия. Он ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть банку с гвоздями. — Он плачет, а мы тонем в его слезах! Он кричит, а мы сходим с ума от его крика! Мы для него игрушки! Погремушки, которые он трясёт, чтобы услышать знакомый звук... звук ломающихся костей и душ! Что ОНО вообще такое?

Он резко встал, с силой проведя ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя липкую паутину этого откровения. Его плечи, всегда такие прямые, сгорбились под невыносимой тяжестью.

— И что вы предлагаете? Накормить его с ложки? Спеть ему колыбельную? Обнять и сказать, что всё будет хорошо? Пока он нечаянно не раздавит нас в порыве истерики? Это бред!

— Я предлагаю не делать хуже, — твёрдо, почти грубо, сказал Марк. Его низкий голос, привыкший к рыку, теперь врезался в истерику Горна, как обух топора, заставляя того замолчать. — Мы теперь