Злобный рыцарь - Мария Александровна Барышева

— Я верю в то, что быть хранителем лучше, чем не быть вообще, — очень серьезно ответил Гриша. — Я бы не хотел, чтоб меня больше не было.

— Но ведь ты бы об этом не знал. Если б тебя не было, тебе б было все равно.

— Я не особо силен в философии, — извиняющеся сказал собеседник. — Но быть хранителем правда неплохо. Я участвую в жизни этого мира. Иногда я вижу свою жену, она все еще жива, ей только пятьдесят. Я знаком с ее хранительницей, неплохая женщина. Надеюсь, Света проживет еще долго, я бы огорчился, если б с ней что-нибудь случилось. Хотя... тогда есть большая вероятность, что ее оставят работать в этом городе, и мы сможем, наконец, о многом поговорить, — Гриша усмехнулся. — Три года назад она снова вышла замуж, жаль, я не мог ее поздравить.

— Ты говоришь об этом так просто?! — изумился Костя.

— А как я должен об этом говорить, — Гриша снова кому-то помахал. — Мы дружно жили, но меня в ее жизни больше нет, и ее жизнь — теперь ее личное дело. А у меня — свои дела. Она — флинт, а я хранитель — и не ее хранитель. Я ведь больше не имею на нее никаких прав и у меня нет к ней претензий. Осталось много хороших воспоминаний, и я благодарен ей за это. А у тебя осталась жена?

— Я бы сказал, что у меня осталось несколько жен. Точнее пять. Все бывшие...

— Ого! — заметил Гриша. — А хорошие воспоминания?

— Ну... три из них, особенно последняя, очень хорошо занимались сексом.

— Хм... — Гриша зачем-то оглянулся, потом несколько минут подождал продолжения, но Костя молчал. — И все?

— У Гельки, похоже, был любовник, — зло бросил Денисов. — И она притащила его на мои похороны!

— Ну, это свинство.

— Да... — Костя сжал пальцы в кулаки и посмотрел на них с легким недоумением. — Странно.

— Что?

— Разве, по логике вещей, мне бы сейчас не хотелось оторвать ей голову? Почему мне все равно? То есть, конечно, меня это бесит, но... меня вовсе не тянет действительно пойти и оторвать ей голову. Или ему... Почему так?

— Потому что она флинт. А ты — хранитель. Это же очевидно, — Гриша развел руками. — Все наши прежние чувства и переживания остались там же, где и наши тела. И это хорошо. Я не представляю, как бы я смог работать, если б ощущал ненависть к какому-то флинту... или тоску... Да и не помню я уже толком, что это. Бывает, что взгрустнется, когда видишь кого-то или вспоминаешь... но это быстро проходит... А так есть только твой собственный флинт, и за ним нужно приглядывать.

— Хм, — сказал Костя, — что-то я совсем запутался. А если что-то случится, и тебя приставят к кому-нибудь другому — ты огорчишься?

— Не знаю. Думаю, да. Я привык к своему флинту, — Гриша глянул на Влада, который зевал так широко, что рисковал вывихнуть себе челюсть.

— И ты бы бросился ради него под колеса?

— Ну... если б не было другого выхода. Всякие бывают ситуации. Кость, — Гриша похлопал его по плечу, — я понимаю, что пока тебе это все кажется странным, но ты привыкнешь. Вначале уяснишь, что без твоего флинта тебя может не стать. А потом и привяжешься к нему, когда узнаешь получше. Конечно, проще, если б он был родственником или близким человеком, но это в большинстве случаев привилегия тех, кто может выбирать. У них крепкая эмоциональная связь с самого начала, но проблема в том, что они иногда становятся слишком навязчивыми хранителями. Слишком уж хранят своего флинта, слишком вмешиваются в его жизнь. Чрезмерная забота тоже может быть опасной. Поэтому они правильно делают, что на реабилитации отделяют от нас все глубокое и сильное.

— В смысле?

— Сам подумай. Разве ты еще не понял этого? Не ощутил? Ты же сам только что об этом говорил. Ты не чувствуешь ненависти к своей жене, потому что больше не можешь этого делать. Ты даже не знаешь теперь, что это такое.

Костя сдвинул брови, потом посмотрел на него озадаченно.

— Как так?

— Просто. Какая была бы работа, если б ты постоянно думал о том, как открутить голову своей жене и положил бы на это все свое новое существование. Нам, хранителям, такие чувства неинтересны, чужды. Мы их просто не знаем. Хранители могут, злиться, но не могут ненавидеть. Могут огорчаться, но не могут испытывать душевную боль. Могут привязываться, но не могут любить. Могут позавидовать, но не могут чего-то жаждать. И не помнят ни единого ощущения. Все просто. Все правильно.

— Не понимаю, — Костя посмотрел на свою сигарету, обращавшуюся медленной тягучей струйкой дыма. — Это что же получается — не будь хранителей, люди и дня не протянули бы, что ли? Ничего не знают, куда смотреть — понятия не имеют, все с ног до головы облеплены этими падалками, гнусниками и прочими... Бред какой-то! Я все делал сам, я сам принимал решения, сам разруливал проблемные ситуации... Никто меня не убедит, что все мои достижения — заслуга какого-то идиота, который по жизни ездил на моем плече и размахивал куском деревяшки!

— Ты полегче, — укоризненно заметил Гриша. — У твоего хранителя, думается мне, была пропасть работы. Конечно, люди все делают сами, нам удается вмешиваться только изредка. А можно и вообще ничего не делать, некоторые так и поступают, рассчитывая только на удачу, но теперь, когда видишь прежний мир с изнанки, удача — смешное слово.

Словно в подтверждение этому мимо магазинного крылечка неторопливо просеменил старичок с тощим пакетом, ничем не отличавшийся от других старичков, которых Косте доводилось видеть на городских улицах. Только вот вокруг ног старичка, на уровне лодыжек, стремительно извивалось нечто похожее на змею густо-сизого цвета, блестящее и гладкое. Толщиной существо не превосходило карандаш, и его приплюснутая голова, в верхней части вспоротая шипящей пастью с непропорционально длинными кривыми клыками, проворно мелькала то с одной стороны медленно шагающих ног, то с другой, словно играя с хранителем старичка, который, сосредоточенно ругаясь, пытался пришлепнуть "змею" большой елочной крестовиной или проткнуть острым деревянным веретенком. От тела существа по все длине тянулись во все стороны длинные тонкие отростки, цеплявшиеся за выбоины в асфальте, за деревья и столбы, за припаркованные машины, один даже попытался ухватиться за проходившую мимо тощую дворнягу, но та, словно почуяв, гавкнула и умчалась.

— Падалка, — простецки пояснил Гриша, прежде чем Костя успел задать вопрос. — Их особенно не люблю — шастают по всему городу, к любому могут прицепиться. Да и живучие!