Наблюдай за мной - Тахира Мафи

— Ничего подобного, — говорит он, теперь улыбаясь. — Ты уже произнесла его в мир. Нельзя взять его обратно.

— Ты не устанавливаешь правила.

— Как насчет сделки? — говорит он. — Если ты начнешь отвечать на большее количество моих вопросов, возможно, я отвечу на некоторые из твоих.

Я качаю головой, угрожая паникой.

Мне уже приходится жить с огромной ошибкой, которую я совершила на днях, выдав себя и свое изучение его в детской вспышке гнева. Я потеряла равновесие от одной лишь силы внимания Джеймса, его легких улыбок и смеха. Никто, кроме Клары, никогда не улыбается мне искренне. Я подвергалась ошеломляющей силе его обаяния часами к тому моменту, и я чувствовала себя расстроенной и реактивной. Я слишком много говорила, не подумав.

Больше никогда.

Я заставляю себя оторваться сейчас, собрать свой дневник и очистить разум, прежде чем сказать или сделать что-то непоправимое — когда я внезапно, неловко осознаю мох между пальцами ног. Я понимаю, что не знаю, куда дели мою обувь.

— Они за дверью, — говорит он.

Я поднимаю глаза, словно меня ударили.

— Твоя обувь, — говорит он, без повода. — Она снаружи. В маленькой нише с твоим именем.

— Я ничего не говорила о том, что хочу свою обувь.

— Я знаю, — говорит он.

— Как ты —

— Потому что, — говорит он. — Ты только что посмотрела на свои ноги, а затем огляделась. Я сложил два и два. Это не сложно.

Я смотрю на него и снова растворяюсь, отвязываюсь от своих костей. У меня новая мечта: я хотела бы быть аккуратно сложенной, отставленной в сторону в косом луче света и оставленной собирать пыль.

Джеймс, понимаю я, заставляет меня чувствовать, что я могу отдохнуть.

Это истерическая, опасная мысль. Как будто мне когда-либо позволят развязать эти веревки, отпереть эти цепи.

Я собираюсь домой.

Я собираюсь домой, заберу Клару, постараюсь избежать замужества с Себастьяном и проведу остаток жизни, увядая в пепел. Меня с детства готовили к жизни палача. Это то, чего хотели для меня мои родители; более того, это был единственный разрешенный карьерный путь. Сколько я себя помню, каждая психологическая оценка и тест на способности соглашались: Ребенок кажется мертвым внутри.

Со мной было что-то не так, что-то сломанное, какая-то значимая причина, почему я никогда не смеялась, как другие дети, никогда не улыбалась незнакомцам. Почему я никогда не плакала, когда они разрезали меня снова и снова и снова, пытаясь накормить мой разум машине.

Я не буду ученым или врачом. Не матерью или солдатом. Я вырасту эффективным убийцей. Отличным активом для режима. На пике власти Восстановления я никогда не представляла, что мои навыки будут так востребованы, но теперь, когда нам не хватает мощной армии ушедшей эпохи, наемники важнее, чем когда-либо. Шпионы, убийцы, палачи. Нас заставили сократить наши убийственные мощности, проектируя миссии с хирургической точностью и эффективностью.

Вот чего стоит вся моя жизнь. И я давно решила пожертвовать своим мертвым телом, чтобы Клара могла жить.

— Кстати, — говорит Джеймс, прерывая мои размышления. — Если ты собираешься притворяться, что выполняешь формальности, тебе нужно поработать над деталями. Ты носишь с собой эту тетрадь, но никогда не носишь ручку. Ты никого не обманываешь.

Я не знаю, что побуждает меня сказать это. Не уверена, что вообще думаю, когда говорю тихо —

— Я обманывала людей всю свою жизнь. Ты единственный, кто обращает внимание.

Глава 33

Джеймс

— Позволь мне спросить кое-что, — говорю я, опускаясь в бархатное кресло. Я погружаюсь в мягкую ткань, тяжесть дня тянет меня вниз. — Это нормально, когда девушка просто много на тебя смотрит и ничего не говорит? И если это не нормально, значит ли это что-то, типа, что-то значит?

Уорнер поднимает на меня взгляд из затемненного окна, его глаза сужаются.

— Точно, — выдыхаю я. — Я забыл, с кем разговариваю. Смотреть на людей и не говорить — это же *твоя* фишка, да?

Уорнер не поддается на провокацию.

Он говорит: — Хладнокровная наемница — верная Восстановлению — по сути заключена в реабилитационном учреждении, где ее против воли заставляют участвовать в мучительных групповых терапиях, за которыми следуют часы назойливых допросов, и ты надеешься, что я скажу тебе, что ее молчаливый, непреклонный взгляд — признак того, что она в тебя влюблена?

Я откидываюсь назад, позволяя голове свеситься с края. Мир переворачивается вверх ногами, и я зажмуриваюсь. — Ну, — говорю я, — когда ты так это преподносишь.

Прохладный ветерок проникает в комнату. Сверчки равномерно стрекочут вдалеке в ночи. Приглушенный свет согревает уютное пространство, лампа на прикроватной тумбочке отбрасывает нежное сияние на Джульетту, которая сидит на кровати, потирая глаза. Книга раскрыта на ее животе.

— Мы говорим о Розабелле? — говорит она.

— Ты устала, любовь, — мягко говорит Уорнер. — Мы с Джеймсом можем обсудить это в другом месте. Тебе следует поспать.

— Нет, — говорит она, даже откидываясь назад и закрывая глаза о спинку кровати. — Я хочу знать, что происходит. — Она подавляет зевоту, затем поворачивается ко мне. — Она снова попала в беду сегодня?

— Эм — — Я бросаю взгляд на Уорнера, который замер. — Да, — говорю я, вздыхая с поражением. — Да, попала.

Прошло десять дней.

Десять дней бесконечной Розабеллы. Великолепной Розабеллы. *Бесящей* Розабеллы. Ее отправляли в Эмоциональный сад шесть раз. Только сегодня она получила еще одно официальное порицание. Я ушел в туалет всего на пять минут, и к тому времени, как я вернулся, групповая сессия была в хаосе.

Розабелла держала Джина в удушающем захвате.

Один из кураторов кричал: «Она использует его как щит!»; Иэн говорил: «Так мы не решаем конфликты! Мы используем слова, мы не прибегаем к насилию!»; и к тому времени, как я пробился через толпу к ней, Джин потерял сознание. Я смотрел, ошеломленный, как он выскользнул из ее рук в кучу на полу. Розабелла вздрогнула, увидев меня, отступив от Джина, как ребенок, пойманный на воровстве закуски.

— Что ты делаешь? — сказал я, ужаснувшись. — Розабелла, да ладно, мы же говорили об этом —

— Я пыталась помочь, — сказала она.

Я едва не отшатнулся от изумления, а она просто смотрела на меня этими моргающими кошачьими глазами и сказала, что поощряла Джина вернуть Элиасу его тапочки. Объяснение было настолько абсурдным, что я почти не поверил ей, пока мгновением позже не ворвался седой пожилой мужчина, радостно схватив ее сзажи в объятия с разбега.

Я измотан.

Если она не доводит меня до белого каления, то сводит с ума. Иногда все, что