Научи меня плохому - Анель Ромазова

По периферии слуха, минуя оглушение, проносится бабский истошный крик. Смотрю влево, вообще без предположений, за что Ярика телку таскают за волосы. Блондинка, угрожавшая мне кастрацией, вцепилась намертво Светке в патлы, а та скулит, выпрашивая пощаду и вперемежку осыпая соперницу матами с последующим членовредительством. Подобное закадровое меня не касается.

Ромашка бледная до жути. Веки слабенько подрагивают, когда дверью бабахаю, открывая пинком, и выношу в коридор.

Длинные густые ресницы качаются. Василиса очухалась, подглядывая из-под ширмы.

— Не прячься. Я всё вижу, — становлюсь чересчур маниакален, настраивая чутьё на каждый невесомый вдох-выдох.

Дышит с отчаянной потребностью дышать. Не шевелится, но это фигня. Я чувствую, как согревается кровь, и вижу, что мертвецкий бледный оттенок рассасывается на коже.

С её волос капает. С меня водопад льёт. Оставляя позади себя лужи, локтем нажимаю на ручку и плечом поддеваю дверь раздевалки. Бережливо проношу (не)спящую принцессу в проём. Перед тем как с ней присесть, смахиваю с вешалки просторный халат.

Укутываю Васину голову в махровый капюшон. Подол под попку расправляю. Влипшие в бёдра купальные трусики кое-как стаскиваю на миллиметр.

— Не смей, бессовестный! Не смей! — запально шелестит и по роже мне даёт.

Незначительно, но… Неприятно само действие. Фигурально выражаясь, я сединой покрылся, пока она решила экстримом забавляться.

— У тебя трусы мокрые, — эмоционально высказываю на остатках переживаний.

Раз за честь воюет и пощёчины раздаёт, не шибко травмировалась и соображает сносно.

— Мои трусы — это моя проблема. Руки убери, — неустойчиво на мне трепыхается, — А где лифчик. Почему я без… Это ты стащил? Ты? — гневливо задыхается, прикрываясь от меня.

Мне тоже интересно, где её лифчик. Я не герой. Пылаю дикой ревностью к Ромашкиным сокровищем.

— Нет. Выловил уже без него, — глотка, будто пересохшая трубка шуршит. Свожу зубы и не даю взгляду уйти в ложбинку из расплющенных полукружий.

Пеленаю туго в халат. Под самое горло, обезопасив себя тем самым от неприятных действий.

Лицо моё незаслуженно пострадало. И благодарить за спасение утопающих некому. Василиса важно задирает симпатичный носик кверху, как бы намекая, что отказывается со мной разговаривать.

Она не хочет, а я хочу.

Пусть молчит в знак согласия со всем, что я скажу. Гордость не помеха, её мы под себя подстроим. Включать надо, где надо, а не швыряться ею беспорядочно.

Умиротворения во мне нет. Как и отходняк не жалует. Никто не обещал лёгкости. Напротив, зная ебаный расклад, ни на какое серьёзное Васе не намекал. Сознательно. С ней в обязалово накидывает не в плоскости тупого траха взаимодействовать.

Что я хотел?

На самотёк хотел пустить развитие. Она мне слишком нравится, чтобы не задуматься.

Что теперь, Резник?

Теперь вскрывай перед ней вены и пускай кровь через «нехочу».

Смотрит она на меня как на врага и насильника, потому что насильно подле себя удерживаю, пресекая порывы скатиться.

— Мы с Владой давно разошлись, но не развелись. Она больше года живёт с другим. Ещё нужны пояснения? — гну бровь, придирчиво просматривая изменения на лице.

Неутешительно. Их нет. Ромашка обречённая и хмурая, красивой, нежной, маленькой и хрупкой вдвойне чувствуется. Моими стараниями как будто…

— Ты НЕ свободен. Этого достаточно, чтобы…

Накрываю ладонью рот, оглаживая больши́м пальцем контур надутых в печальке губ. Всё как обычно у нас. Остаётся терпеть. Стиснуть зубы. Напрячь кулаки. Договориться с организмом, что за терпение нам воздастся масштабно.

— Тебя по паспорту Василиса зовут, но мне это не мешает называть тебя Ромашкой, принцессой и… хз, как ещё в голову взбредёт. С моим штампом примерно так же. Есть и есть, если не заглядывать на страницу, я свободен, как в поле ветер. О Владе мы говорить не будем. Она в прошлом и там останется. Проехали, маленькая, забыли, — разжёвываю поступательно, обходясь без оскорблений бывшей.

Какая бы она не была, но я с ней жил. Чувства были, поэтому… не стоит своё отношение на застывшую и переваривающую Васю вываливать, как кусок засохшего дерьма. Нам бы свежее разгрести без последствий.

— Серьёзно?! — колет меня взглядом вопросительно, затем подключает возмутительное восклицание, — Я, по-твоему, гусеница глупая, не понимаю, что пока мы не переспим, будешь вешать лапшу на уши и… Это невозможно! Я в шоке. Я представить не могла, что столкнусь с таким, как ты, — охерачив импульсивным выпадом, резво спрыгивает с моих колен.

Забыв на эмоциях, что халат крепится не поясом и рукавами, а всего-то капюшоном на макушке. Жестикулирует в гневе, никак не подобрав слова.

М-мм!

Фантастика!

С голой грудью. Соски прыгают прямо напротив моих довольных и бесстыжих глаз, без всяких приличий пожираю красоту. Она прекрасна и взволнована. Облизываюсь непроизвольно. Ухмылкой хамоватой расписываюсь, также безотчётно.

— Подлец! Я даже разговаривать с тобой не буду. Я ухожу, — опомнившись, запахивает халат. Ну и жилы мои наматывает на свою хрупкую кисть.

Жаль.

— Не угадала. Я не отпускаю, — с нажимом долблю. Нутро разносит реактивом. Тело, как выпрямленной после пресса пружиной подкидывает.

Не обнимать Ромашку пусть и через сопротивление — это что-то невыполнимое. За талию цапаю и над собой поднимаю. Ей ничего не остаётся, кроме как вдавить ладошки мне в плечи. Отвешивает хлёсткие шлепки. Доводит до определённого зверства, баламутя мою безбашенную кровь.

Совсем озверел — да. И одичал на вольных хлебах, подзабыв, как это ухаживать и уламывать, не пользуясь силовым преимуществом.

— Ты…

— Я купил тебе охуенное бельё. Выбери, что надеть и свалим отсюда нахрен, — прерываю, влетая носом в полоску шелковистой кожи. Прусь запредельно, когда на язык сладких мурашек пробую. Жажда странная. Подрывает крышу, и черепица сыпется, — Хочешь увидеть звёзды, Ромашка. Хочешь покажу, кто их зажигает, — добиваю хриплым выдохом.

— Нет! Отстань! Прекрати! — верещит, откидывая голову назад, громко вздыхает, почти стонет.

Мне только это и нужно. Таки добился отдачи. Впиваюсь в тонкую шейку губами. По венке голубой курсирую.

Какая, в сущности, разница, что там у кого было, когда линия открытого огня поглощает, разбавляясь струйками нежности. Воспалённый мозг выдаёт белый шум, а за ним, голосу совести не пробиться.

= 38 =

Отбросив мелкие огрехи куда подальше, я осатанел от нежности Ромашки. От её вкуса шоколадно-сливочного, от прикосновений противоречивых, когда ей хочется и колется, и характер не велит отдаться желаниям.

Они у неё есть.

Я, их ощущаю потоками бурлящей лавы между лопатками, куда она вгоняет короткие ноготки. Вздрагиваю не цивильно. Передёргиваюсь всеми мускулами, схлопотав болезненный спазм в яйца. Отдача из паха до икроножных мышц растекается.

Облизываю вытянутую шейку, как голодный пёс на привязи. Цепь моя