Научи меня плохому - Анель Ромазова

Настоять на том, что глаза и уши её обманывают. Чувства не лгут, но я, блядь, на крови могу поклясться, что Ромашку пожирает неприятием ко мне.

На секунду аж вылетаю из действительности от такого поворота с заносом.

— Из раздевалки вышла, — с тяжёлой эмоцией во взгляде указываю напористой Милене путь к выходу.

Огибаю выставленный как препятствие подбородок, локти в бока и буфера. Порываюсь Васю перетянуть себе за спину, и ожидаемо она шарахается, кинувшись собирать свои вещи.

— Я с тобой не останусь, — эмоционирует руками, торопливо запихивая в рюкзак немногочисленный шмот. В голосе надрыв, и по нутру бьют тихие, но рваные интонации.

Влада торчит в женской секции, а по намеченному маршруту, маленькая пойдёт переодеваться именно туда.

— Здесь собирайся. Я тебя в машине жду, — не задерживаясь на выход, устремляюсь, херакснув со всей бурлящей дури дверью.

Петли как-то выдерживают.

Знаю, что должен оставить Васю в покое и не тормошить какой-то промежуток, но как?

Она в полнейшем шоке и что-то заяснять бесполезно. Там блок. Пиши пропало.

Не растягивая темп, меняю одежду. Куртку уже на ходу одеваю и достаю брелок.

Мягко сказать, мои надежды валятся кучами грязного снега и плавятся в мутную жижу. Пинками сбиваю с подкрылка налипшие комки наледи. Мокрая башка стынет, но как-то легче. Хотя бы котёл не вскипает. Седой пар выплёскивается изо рта, а должен ноздрями выстреливать.

В перепонки жмёт нездоровое давление. Череп по шву ломит, сто́ит обдумать, как Василисе преподносить покрытое плесенью блюдо.

Кто здесь наивный, так это я.

Сказать-то скажу, но никто не поверит. Да и в машину она не сядет по своему желанию.

Впрочем, обостряется конфликт глобально.

Выпрямляюсь, распахивая переднюю дверь, когда Вася решительно приближается. Я маньяк. Неотрывно слежу за её сдержанными шажками, будто опасается нарваться на буйный нрав, но его беспощадно потрошат разносторонние эмоции. Я хочу, чтобы она сама склонилась и выбрала меня, и вместе с тем не меньше рвусь её склонить.

Она не смотрит. Я смотрю за нас обоих.

На сжатую ладошку. Выставляет. Раскрывает.

Я просил не снимать цепочку. Она сняла и возвращает.

Брезгует, да. От меня подарки брать.

— Выкинь, если не нравится. Я забирать не стану, — сразу предупреждаю.

Ромашка, ни слова не проронив, кладёт украшение на капот. Я лишь киваю, не видя смысла сипеть нечленораздельные просьбы сквозь прогорклый ком, забивший глотку.

Глаза у неё стеклянные.

Мы этим этюдом наносим последний штрих и расстаёмся, но я какого-то хера, берусь за холодную ладошку.

— Вась, ты совершаешь огромную ошибку. Непоправимую. Будешь потом жалеть, что так обрубила.

— Я уже жалею, что раньше не остановила, — руку не выдёргивает, обнадёживая мягкостью.

Поглаживаю ледышки, подношу к губам и грею.

— Макар…

— Ирискина!

Сначала Влада вырисовывается на горизонте, за ней Милена вопит на всю парковку.

Вася оглядывается. Я не собираюсь её отпускать, но приходится. Напоровшись взглядом на мою бывшую, Ромашка отлетает, как пуля, попадая стремительностью прямо мне в лоб.

Машинально двигаюсь вперёд, а потом торможу.

Что делать вообще?

Думать я больше не хочу. В два шага пресекаю расстояние, упаковывая Ромашку на руки. Она колотится, как птичка в несгибаемой клетке моей невозмутимости.

— Я не поеду с тобой… пу-с-с-ти-не-по-е-е-ду, — всхлипывая, сливает окончание в протяжный писк, выкручиваясь и колошматя почём зря.

Гружу в машину, мгновенно хлопнув и заблокировав с брелока все двери.

Сердце дубасит грудину обозлённым боксёром. Безалаберный кураж отсекает все попытки разума вклиниться. В чём-то веду себя, как подонок, но сопливым идиотом буду, если она поедет со своей Миленой.

Обхожу тачку, зацепив с капота кулон на цепочке, почему-то уверенный, что всучить Ромашку на попечение сплетниц, грозит окончательным крахом, а так есть шанс вырулить к ровной трассе.

По инерции отдёргиваю локоть, оставляя подлетевшую Владу ни с чем.

— Макар, это кто ещё? Макар, — капризно и с явно простреливающими нотами ревности вскрикивает, семеня за мной, — Резник, выслушай. Я придумала, как всё исправить. Я сделаю гименопластику, и мы начнём сначала. Макар… я…

— Иди туда же, куда я Филиппа послал. На хуй, Влада, — отбиваю грубым манером, исключив церемонии.

Сажусь за руль не глядя, даже краем в переполненные слезами глаза, но замечаю добела сжатые кулачки.

— Я просто отвезу тебя домой, — оповещаю, гремя сдавленным связками на весь салон. Вставляю ключ и поворачиваю.

Чёрт! Да, я в грёбаном шоке, не подозревал, что этот день можно ненавидеть ещё больше, чем в детстве, но нескончаемый треш не планирует рассасываться.

Влада остаётся на обочине, как сиротка жмётся к тротуару, и мне не до неё. Педаль газа в пол и, бывшая головная боль теряется с поля зрения.

Возможности разубедить Ромашку позорно ничтожны, а при моём характере, выставляющим запрет на любые оправдания, напрочь искореняются.

— Я узнал про аборт тогда, когда уже было поздно отговаривать. Ребёнка я хотел, независимо от…, — с трудом прочищаю горло, чтобы мать его, вдохнуть и бомбануть организм концентратом Василисиных духов или лосьона для тела или…

Понятия не имею, чем она пользуется, но вкусно и непередаваемо, сглатывать приходится в два раза чаще.

Болевой приём и захват, какой-то особо важной моей структуры.

— Макар, я не в состоянии и… ничего не хочу, — отворачивается к окну, крутанув на магнитоле максимальную громкость.

Открываю рот и схлопываю, понимая, насколько нерационально сотрясать воздух. Ясно же сказали держать мнения при себе.

Дорога в молчании и под музыку — определённого рода каторга. Не так должен был закончиться сегодняшний вечер, но хочешь насмешить бога, строй планы. Ебать нервы — не любимый мной вид секса.

С беспристрастной рожей сворачиваю к Васиной многоэтажке. Паркуюсь напротив подъезда. Она, ещё не доезжая метров триста, в заболоченную ручку вцепилась.

— Придёшь в себя, набери. Для тебя я всегда на связи, — клонюсь через подлокотник, цепляя её суетливый взгляд.

Нужно ли давать этому продолжение?

На хуй не впёрлось.

— Вряд ли…. удали все мои контакты, — выпихивает сквозь сомкнутые губы.

Чёрт меня дёргает за чувствительные струны, так охота Ромашку растормошить, чтобы не строила из себя неприступную королевишну. Нормально же предлагаю и на уступки иду.

За подбородок её берусь, оказываясь недопустимо близко, чтобы впитать порывистый, отчасти испуганный, местами громкий, но, мать вашу, самый сладкий выдох.

Набрасываюсь на приоткрытые губы, чтобы всосать следующий. Языком глубоко в полость проталкиваюсь до того, как зубы стиснет. Расшатать её напоследок и оставить неизгладимые впечатления. К другим частям её обворожительного тела мне не дотянуться, хоть что-то поимею,