Подонки «Плени и Сломай» - Кейт Блейз

Пастор открыл рот, но она не дала ему сказать.

— А ты, — она посмотрела на Сэма, который лежал на полу, глядя на неё залитыми кровью глазами, и в этом взгляде не было раскаяния — только страх за себя, — ты убил меня. Ты убил то, что во мне было живого. В церкви. Там, где я училась верить. И сейчас я смотрю на тебя и вижу только труса.

Сэм дёрнулся, пытаясь что-то сказать, но из разбитого рта вырвался только хрип.

Тишина в церкви стала вакуумной.

— Я не хочу видеть никого из вас, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Никогда.

Она развернулась и пошла к выходу. Кейн рванулся за ней, но на его пути встала Сэйдж.

— Не сейчас, — сказала она, и в её голосе было столько стали, сколько он не слышал от неё никогда. — Ей нужно время.

Он смотрел на Кэтрин, которая шла по проходу, маленькая, худая, в белом платье, испачканном кровью. Она шла, не оборачиваясь, и каждый её шаг был шагом от них всех.

Солнце ударило в глаза, когда она вышла из церкви. Тёплый свет обнял её, проникая сквозь белую ткань, согревая лицо, руки, плечи. Она стояла на ступенях, щурясь от непривычной яркости, и чувствовала, как слёзы, которые она сдерживала, наконец текут по щекам.

Сэйдж вышла следом, остановилась рядом. Кто-то из гостей вышел за ними, хотел что-то сказать, но Сэйдж обернулась, и тот отступил.

— И что дальше? — спросила она тихо.

Кэтрин посмотрела на неё. В её глазах не было ни боли, ни отчаяния. Только усталость. И что-то новое, что Сэйдж не могла разобрать.

— Буду учиться жить заново, — сказала Кэтрин. — Подальше отсюда.

Они стояли на ступенях, и солнце поднималось всё выше, заливая светом маленькую церковь, где остались её демоны, её прошлое и люди, которые должны были её защищать.

Кэтрин сняла платье, стянула его с плеч, сбросила с себя, оставшись в простой белой сорочке. Белое платье упало на ступени, как сброшенная кожа.

Сэйдж подошла, посмотрела на него, потом с силой пнула. Оно отлетело в сторону, кувыркаясь по камням, и замерло у самого края дороги, белое пятно на сером асфальте.

Кэтрин пошла вниз по дороге, оставляя его позади. Сэйдж догнала её, взяла за руку. Кэтрин не отняла.

Они шли молча. Позади осталась церковь. Позади остался отец. Позади остался Сэм. Позади остался Кейн. Впереди была только дорога и солнце, которое поднималось всё выше, обещая новый день.

Эпилог. Новая глава

 Семь лет спустя

Я стою перед своей картиной в просторном зале галереи, и в отражении стекла вижу женщину, которую когда-то не узнала бы. Бирюзовый костюм с мягкими лацканами, идеально сидящий по фигуре, — впервые я позволила себе такой цвет, мне казалось, что я кричу на весь мир. Теперь это просто моя форма. Волосы, когда-то стянутые в тугой пучок, сегодня уложены в мягкие голливудские волны — стилист, которого я наняла для этого вечера, сказал, что они подчёркивают линию скул. Я больше не прячусь. Я научилась быть видимой.

Картина, перед которой я стою, — «Свет». Я писала её, когда поняла, что боль больше не властна надо мной. Слои краски накладывались один на другой, тёмные тона постепенно уступали место золоту и охре, пока тьма не осталась только по краям, обрамляя сияние в центре. Она висит в самом сердце зала, и я стою рядом, как у алтаря, — но теперь по своей воле.

Семь лет. Целая жизнь. Или несколько жизней, если считать те, что я успела прожить и потерять.

В тот вечер, когда я сбросила белое платье на ступенях церкви, я шла, не зная, куда иду. Сэйдж держала меня за руку, и это было единственное, что удерживало меня на земле. Она не задавала вопросов, не уговаривала остаться, не звонила никому. Просто шла рядом. Мы дошли до автобусной остановки, и она сунула мне в руку конверт — все свои сбережения, которые копила на летнюю поездку.

— Возьми, — сказала она. — Потом вернёшь.

Я хотела отказаться, но она сжала мои пальцы так, что я не смогла вырваться.

— Бери и езжай. Я за тобой приберу.

Она помогла мне собрать вещи — телефон, документы, всё, что могло связать меня с тем городом, я оставила в её руках. Сэйдж сказала, что вышлет их позже, когда я устроюсь. Я села на первый рейс, который шёл в никуда. Она осталась на перроне, махала мне, пока автобус не скрылся за поворотом. Мы не прощались. Мы обе знали, что это не конец.

С тех пор мы не теряли друг друга. Пишем письма, созваниваемся, иногда она приезжает ко мне на открытия. Я знаю, что у неё всё хорошо, но она никогда не рассказывает подробностей — говорит, что это моя история, а её время ещё придёт. Я не настаиваю. Некоторые вещи нельзя торопить.

Я уехала в Нью-Йорк. Не потому, что мечтала — просто это был самый большой город, который я знала. Место, где можно затеряться. Первые месяцы я спала на раскладном диване в комнате, которую снимала у пожилой пары в Бруклине. Работала официанткой, по ночам рисовала. Поступила в школу искусств, когда поняла, что без кистей не могу дышать. Училась, работала, плакала в пустоту, когда никто не видел. И каждый день собирала себя заново — по кусочкам, которые находила в красках, в новых знакомствах, в тишине мастерской, где никто не ждал от меня молитв и послушания.

Я нашла психолога, когда поняла, что перестала спать. Мы говорили о том, что случилось, раз за разом, пока я не научилась рассказывать об этом вслух — не задыхаясь, не замирая. Моё тело перестало помнить его как боль. Но оно помнило его как... начало. Я не знала, хорошо это или плохо. Я просто принимала это.

Год назад я впервые за семь лет увидела отца. Мы столкнулись на кладбище, в годовщину смерти мамы. Он стоял у её могилы, сгорбленный, седой, с лицом, которое я почти не узнала. Он просил прощения. Говорил, что ошибся. Что каждую ночь молится за меня. Я слушала и чувствовала не боль, а только усталость. Я простила его — не потому, что он заслужил, а потому, что поняла: носить эту тяжесть больше не могу. Но в свою жизнь я