Внезапно Папа - Татьяна Любимая

Налево кухня, направо зал со стеклянным сервантом и потертым мягким уголком. На тумбе стоит телевизор, по старинке укрытый посеревшей от времени салфеткой. На полу свернутый в рулон ковер. В зале два дверных проема в другие комнаты.

Такие квартиры я видел по телеку – планировка и скарб советских времен. Музей, блин.

Наугад заглядываю в одну – стол, покрытый пылью, кровать, шкаф. На стенах местами отклеившиеся желтые с цветами обои, постеры из журналов. Под столом коробка, как мне кажется с моего расстояния, с детскими игрушками.

– Михаил, – зовет меня Степан в другую комнату.

Здесь неприятный запах ярче. Кровать–полуторка, на которой с опорой на большую подушку полусидит, полулежит и вращает глазами дряхлая старушка. В платочке, под которым прячутся седые волосы, в халате в цветочек, одеялом по пояс укрытая.

Рядом стол, сплошь уставленный склянками с лекарствами, блистерами таблеток. Банка с темной жидкостью, напоминающей чайный гриб, кружка, ложка и пакетик дешевых печенюшек.

– Здравствуйте, – обращаюсь к старушке, что без эмоций следит за мной выцветшими глазами.

Молчит. То ли не слышит, то ли глухая.

– Здравствуйте! – почти кричу, склонившись над ней.

Сзади кто–то шоркает по полу. Оборачиваюсь. Еще одна старушка, помоложе, но такая же маленькая и сухонькая. Головой в платочке трясет.

– Вы кто такие? – подслеповато заглядывает снизу в глаза.

– Мы ищем Инну Воронцову.

– Нету ее тут. Не живет.

– А где живет?

– А вам зачем?

Вытаскиваю из кармана бумажник, достаю тысячу. Мне бы побыстрее получить информацию и на воздух, подальше отсюда.

– Где живет Инна? – повторяю вопрос.

– Да откуда ж я знаю, – бабулька хоть и слепа, а деньги увидела. Не сводит глаз с купюры у меня в руке. – Бабке вон своей сказала, да умотала, а она после инсульта не разговаривает. Может хахаля нашла, может прибил кто.

– А сын ее где?

– Мотя? Так как Инна узнала, что Маша парализованная полгода как, она ребенка забрала и унесла куда–то. Вернулась одна. Я говорю, где мальчонка–то, а она – отцу отдала. Денек тут покрутилась и уехала не знамо куда, не звонит, не пишет. А что за отец, где живет, мы и не знаем. Да хоть бы нормальный был, а то совсем плохо мальчонке с нами. Пенсия маленькая, едва на покушать да на лекарства хватает.

– Матвей полгода жил вот так?

В груди начинает что–то покалывать, воздуха все меньше. И злость такая… порвать готов.

Сжимаю кулаки. Расхерачить бы что-нибудь. Благодари бога, Инночка, что тебя здесь нет, придушил бы гадину.

Сквозь шум в ушах слышу причитания бабки:

– Я вот рядышком живу, дверь напротив. Мы раньше с Марьей друг за другом, да за Мотей приглядывали, а теперь вот я за ней, а за мной коснись чего, уже некому, – бабка жалобно всхлипывает. – Волонтеры приходят, да соцработники иногда, помогают, моют… А Инна хотела аборт сделать, ей врачи не разрешили, сказали бесплодной останется, вот она и родила…

Почему она мне ничего не сказала? Ну выгнал я ее беременную, но то, что родила я же должен был знать!

И что бы ты сделал, Миша? Ни-че-го! Вот и получай теперь. Ты первый, кому морду набить надо.

– Как с декрета вышла, – продолжает вещать соседка, – так работать стала днем и ночью, потом все чаще пропадать стала. Марья помогала, мальчонку растила. Ох и шустрый, да умненький, даже не знаю где он сейчас, так соскучилась, – бабулька всхлипнула. – И Машенька о нем спрашивает без конца.

– Вы же сказали, она не говорит? – перебивает речь старушки Степан.

– Не говорит, да я и так понимаю. Уж за столько лет мысли могу угадывать.

– Документы на Матвея есть какие–нибудь? – разжимаю стиснутые зубы.

– Не знаю, не видела.

– Понятно.

Еще раз осматриваю комнату. Беру стул, подвигаю его к кровати, сажусь напротив Матвейкиной прабабки.

– Баба Маша, да? – уточняю у соседки.

– Да–да, Маша.

– Баба Маша, – смотрю прямо в некогда голубые глаза старой женщины. Не уверен, что она понимает меня, но сказать обязан. На всякий случай говорю медленно. – Меня зовут Михаил и я отец Матвея. Инна действительно отдала мальчика мне. Я не знал раньше, что у меня есть сын, но теперь от него не откажусь. Он останется со мной. Поначалу нам было сложно, но сейчас мы привыкли друг другу. Ему у меня хорошо, он здоров. За ним няня хорошая присматривает, надежная.

– Вот здесь, – вытаскиваю из кармана визитку, кладу на край стола, – мой номер телефона, звоните если что, – обращаюсь также ко второй бабульке. Она, прижав ладони к груди, ошарашено смотрит на происходящее, тряся головой. – Я буду очень вам благодарен, если вы найдете документы на мальчика, иначе его заберут в детский дом. А я этого не хочу. Понимаете?

Баба Маша смыкает веки, показывая тем самым, что понимает. А потом пытается приподняться и указывает трясущейся правой рукой в угол. Слежу за ней взглядом. Там стоит пошарпанный комод.

– Там документы?

Кивает.

Иду к комоду. Три выдвижных ящика с ручками–ракушками.

– Здесь? – наугад тыкаю на верхний.

Нет.

– Здесь? – на средний.

Да.

Выкатываю ящик. Старые грамоты досоветских времен, благодарственные письма, альбом в потертом бархатном переплете. Роюсь еще. Зеленый ламинированный лист обнаруживаю в самом низу.

Воронцов Матвей Михайлович. Дата рождения. Днюха у пацана через два месяца, пять лет исполнится. Мать Воронцова Инна Владимировна. На месте отца прочерк.

Окей, хоть отчество оставила.

– Я заберу, – взмахиваю свидетельством.

Хочу задвинуть ящик, но глаз цепляется за альбом. Достаю, открываю.

Фотографии старые, когда–то черно–белые, теперь пожелтевшие. Уголки заправлены в фигурные прорези в серо–голубом картоне. Какие–то люди на них запечатлены, жуткими призраками смотрят на меня с карточек. Пролистываю, не задерживаясь, почти до конца.

Стопкой лежат несколько цветных фотографий. Инна девчонкой еще, в школе. А вот уже беременная. Ребенок в пеленках, Матвей совсем маленький на коленях у пожилой женщины, в которой узнаю бабу Машу.

– Это я тоже заберу, Матвею на память.

Баба Маша одобряет. Еще раз окидываю взглядом жилье. Разве можно жить в таких условиях?

Прощаюсь, всучив соседке помимо тыщи все деньги, что были наличкой в бумажнике.

– Жесть, – выдыхаю на улице. Как теперь от бабьих